Нормальное правосознание отнюдь не сводится к верному знанию положительного
права. Оно вообще не сводится к одному "знанию", но включает в себя все основные
функции душевной жизни: и прежде всего - волю, и притом именно - духовно
воспитанную волю, а затем - и чувство, и воображение, и все культурные и
хозяйственные отправления человеческой души. Оно не сводится и к переживанию
одного "положительного права", но всегда подходит к нему с некоторым высшим,
предметным мерилом; наконец, оно не есть пассивное состояние, но жизненно
активное и творческое. Поэтому одно знание положительного права, верное
сознавание его - не гарантирует еще наличности нормального правосознания.
И тем не менее это знание необходимо. Народ, не знающий "законов" своей страны,
ведет вне -правовую жизнь или довольствуется самодельными и неустойчивыми
зачатками права. Люди, не ведающие своих обязанностей, не в состоянии и блюсти
их, не знают их пределов и бессильны против вымогательства "воеводы", ростовщика
и грабителя; люди, не знающие своих полномочий, произвольно превышают их или же
трусливо уступают силе;
люди, не знающие своих запретностей, легко забывают всякий удерж и дисциплину
или оказываются обреченными на правовую невменяемость. Незнание положительного
права ведет неизбежно к произволу сильного и запуганности слабого. Мало того,
оно делает невозможною жизнь в праве и по праву. Люди пребывают в состоянии
животных или вещей, до которых не доходит голос, взыскующий о том, что "можно",
что "должно" и чего "нельзя", однако им запрещено "отзываться неведением
закона", и, невменяемые, они не могут даже претендовать на унизительную для
человека невменяемость.
Народу необходимо и достойно знать законы своей страны; это входит в состав
правовой жизни. Право говорит на языке сознания и обращается к сознательным
существам; оно утверждает и отрицает, оно формулирует и требует -для того чтобы
люди знали, что утверждено и что отринуто, и сознавали формулированное
требование. И тот, кому оно "позволяет", "предписывает" и "воспрещает",-
является субъектом полномочий, обязанностей и запретностей, т. е. субъектом
права. Самая сущность, самая природа права в том, что оно творится сознательными
существами и для сознательных существ, мыслящими субъектами и для мыслящих
субъектов.
Поэтому нелеп и опасен такой порядок жизни, при котором народу недоступно знание
его права: когда, например, среди народа есть неграмотные люди, или когда право
начертано на чуждом языке, или когда текст законов остается недоступным для
народа (2), или же смысл права выражается слишком сложно, запутанно и непонятно.
Тогда в лучшем случае между народом и правом воздвигается иерархия корыстных
посредников, взимающих особую дань за "отыскание" правоты и обслуживающих
народную темноту в свою пользу; им выгодно затемнить ясное дело, а не уяснить
темное, спасти "безнадежное" дело и внести кривду в суд; и под их "опытными"
руками толкование закона быстро превращается в профессиональный кривотолк. Так
правосознание народа вырождается от невозможности непосредственно принять право
в сознание. Нельзя человеку не быть субъектом права, ибо самая сущность права
состоит в том, что оно обращается ко всякому вменяемому человеку, хотя бы уже с
одними запретами и предписаниями. И согласно этому невозможно, чтобы субъектом
права была неодушевленная вещь, насекомое или животное, ибо право предполагает
способность к знанию, разумению и к соответственному управлению собою.
Однако самое знание положительного права только тогда стоит на высоте, когда оно
предметно. Это означает, что обращающийся к праву должен подходить к нему, видя
в нем объективное данное содержание, имеющее свой законченный и определенный
смысл; этот смысл, ранее кем-то ^законодателем?) продуманный и облеченный в
слова и Фразы, должен быть теперь точно выяснен и неискаженно понят. Тому, кто
хочет действительно знать положительное право, необходимо понять, что оно прежде
всего дается ему в готовом, законченном, установленном виде как особый предмет
со специфическими свойствами и чертами. Этот предмет, как и всякий предмет,
требует, чтобы восприятие, внимание и мысль приспособились к нему и научились
видеть и понимать его. Это изучение, как и всякое движение к истине, требует
того добросовестного и беспристрастного "теоретического" подхода, который
характеризует науку и воспитывается научным преподаванием.
Это не значит, однако, что именно ученому и только ему свойственен этот подход.
Нет, с одной стороны, возможны ученые юристы, всю жизнь не поднимающиеся к
теоретическому изучению права; они интересуются им лишь в меру и с точки зрения
его практического применения, и казуальные "запросы жизни" господствуют над их
научной деятельностью. Они воспитывают в своих аудиториях умелых, но научно
беспринципных практикантов, и часто сами того не сознавая, задерживают рост
истинного правосознания в стране. С другой стороны, совестный и беспристрастный
подход к выяснению "точного смысла закона" доступен не только "образованному"
юристу, но и простому человеку; недостаток общего или юридического образования
может помешать ему в осуществлении этого точного выяснения, отсутствие умения и
навыка может затруднить его, но сознание важности и необходимости такого
некорыстного интереса к содержанию права, такого "незаинтересованного"
понимания, такого не- казуального выяснения - может быть свойственно ему в
высшей степени.
Развитому правосознанию всегда присуща непоколебимая уверенность в том, что
право и закон имеют свое определенное содержание и что каждый из нас, обращаясь
к праву и встречаясь с его связующими указаниями, имеет прежде всего задачу
выяснить и неискаженно понять это объективное содержание права. И в этой
уверенности люди не заблуждаются. Праву в его зрелом и развитом виде свойственно
иметь вид нормы, т. е. тезиса, выраженного в словах и устанавливающего известный
порядок внешнего поведения как имеющий юридическое значение (например,
позволенный, предписанный или воспрещенный) (3). Правовая норма предстоит
человеческому уму не просто в виде связного грамматического предложения; за ее
словами скрывается всегда определенное содержание, из которого и видно, что она
есть правило поведения, а не описание единичного факта я не формула позитивного
закона, говорящего о том порядке, который осуществляется в действительности. Это
содержание выражается в правовой норме как подуманное и мыслью определенное,
так, что за каждым словом грамматического предложения скрывается логическое
понятие со своим особым содержанием. Правовая норма по самому существу своему
сочетает всегда два более или менее сложных понятия: предписанного, позволенного
или воспрещенного поведения и понятие человеческого субъекта ,- образ действия
которого этим регулируется. Отсюда необходимость предметного логического и
нормативного рассмотрения права.

Историческая эпоха, ныне переживаемая народами, должна быть осмыслена как эпоха
великого духовного разоблачения и пересмотра.
Бедствие мировых войн и революций, постигшее мир и потрясшее всю жизнь народов
до самого корня, есть по существу своему явление стихийное, и поэтому оно только
и может иметь стихийные причины и основания. Но всюду, где вспыхивает стихия и
где она, раз загоревшись, овладевает делами и судьбами людей, всюду, где люди
оказываются бессильными перед ее слепым и сокрушающим порывом,- всюду
вскрывается несовершенство, или незрелость, или вырождение духовной культуры
человека: ибо дело этой культуры состоит именно в том, чтобы подчинять всякую
стихию своему закону, своему развитию и своей цели. Стихийное бедствие
обнаруживает всегда поражение, ограниченность и неудачу духа, ибо творческое
преобразование стихии остается его высшим заданием. И как бы ни было велико это
бедствие, как бы ни бьыи грандиозны и подавляющи вызванные им страдания, дух
человека должен принять свою неудачу и в самой остроте страдания усмотреть
призыв к возрождению и перерождению. Но это-то и значит осмыслить стрясшуюся
беду как великое духовное разоблачение.
Стихия, ныне вовлекшая человека в неизмеримое злосчастие великих войн и
потрясений, есть стихия неустроенной и ожесточившейся человеческой души.
Как бы ни было велико значение материального фактора в истории, с какой бы силою
потребности тела не приковывали к себе интерес и внимание человеческой души- дух
человека никогда не превращается и не превратится в пассивную, не действующую
среду, покорную материальным влияниям и телесным зовам. Мало того, именно
слепое, бессознательное повиновение этим влияниям и зовам умаляет его
достоинство, ибо достоинство его в том, чтобы быть творческою причиною, творящею
свою жизнь по высшим целям, а не пассивным медиумом стихийных процессов в
материи. Всякое воздействие, вступающее в душу человека, перестает быть мертвым
грузом причинности и становится живым побуждением, влечением, мотивом -
подверженным духовному преобразованию и разумному руководству. К самой сущности
человеческого духа принадлежит этот дар: воспринять, преломить, преобразовать и
направить по-новому - всякое, вторгающееся извне, воздействие. И поскольку дух
человека не владеет этим даром в достаточной степени, поскольку стихии мира
гнетут его и ломают его жизнь - постольку разоблачается и обнаруживается его
незрелость, постольку перед ним раскрываются новые задания и возможность новых
достижений.
Но для того чтобы овладеть этим даром и использовать его во всей его
миропреобразующей силе, дух человека должен овладеть своей собственной стихией,-
стихией неразумной и полу- разумной души. Невозможно устроить мир материи, не
устроив мир души, ибо душа есть необходимое творческое орудие мироустроения.
Душа, покорная хаосу, бессильна создать космос во внешнем мире; ибо космос
творится по высшей цели, а душевный хаос несется, смятенный, по множеству
мелких, противоположных "целей", покорствуя слепому инстинкту. Неустроенная душа
остается реальной потенцией духа: она восприемлет и преломляет, но не
преобразует и не направляет по-новому - влияния, вторгающиеся извне. Ее "цели"
остаются пассивными знаками причинных давлений, и сумятица их всегда чревата
новыми бедами. Внутренне неустроенная в своих заданиях, стремлениях и умениях,
душа человека напрасно ищет спасения в господстве над внешним миром: технически
покоряя материю, она творит себе лишь новую беспомощность; одолевая внешнюю
стихию, она готовит восстание внутреннего хаоса; ее успехи выковывают форму для
нового, нежданного поражения.
Ныне, на наших глазах, новый мир повторяет путь древнего страдания; новый опыт
дает старые выводы. Эти выводы снова научают тому, что самопознание и
самопреобразование человеческого духа должно лежать в основе всей жизни, дабы
она не сделалась жертвою хаоса и деградации; они научают тому, что внутреннее
разложение индивидуальной души делает невозможным общественное устроение и что
разложение общественной организации ведет жизнь народа к позору и отчаянию. И
еще они научают тому, что формальная организованность индивидуальной души и
народного хозяйства не обеспечивают жизнь человека от содержательного вырождения
и преступных путей. Сквозь все страдания мира восстает и загорается древняя
истина и зовет людей к новому пониманию, признанию и осуществлению: жизнь
человека оправдывается только тогда, если душа его живет из единого, предметного
центра ,- движимая подлинною любовью к Божеству как верховному благу. Эта любовь
и рожденная ею воля- лежат в основе всей осуществляющейся духовной жизни
человека, и вне ее душа блуждает, слепнет и падает. Вне ее знание становится
пародией на знание, искусство вырождается в пустую и пошлую форму, религия
превращается в нечистое самоопьянение, добродетель заменяется лицемерием, право
и государство становятся орудием зла. Вне ее - человек не может найти единой,
устрояющей цели жизни, которая превратила бы все его "занятия" и "дела" в единое
дело Духа и обеспечила бы человеческому духу его победу. Эту победу обеспечивает
только живая и подлинная жажда Совершенства, ибо она есть сама по себе источник
величайшей и непобедимой никакими "обстоятельствами" силы, устрояющей внутренний
и внешний мир. Это объясняется самою природою духа: он есть та творческая сила
души, которая ищет подлинного знания, добродетели и красоты, и созерцая Божество
как реальное средоточие всякого совершенства, познает мир для того, чтобы
осуществить в нем Его закон как свой закон. Но душа, всегда храпящая в себе
потенцию духа, может превратить эту возможность в действительность только тогда,
когда в ней загорается цельным и радостным огнем- любовь к Божественному и жажда
стать Духом, найти к нему путь и открыть его другим.
История показывает, что нелегко человеку найти этот путь, что трудно идти по
нему и что легко его потерять. Хаос мелких желаний и маленьких целей незаметно
распыляет силы души, и человеческие страсти заливают ее огонь. Душа теряет
доступ к духовным содержаниям, а потому не может соблюсти и форму духа: ибо быть
в образе духа она может только тогда, когда она подлинно живет его реальными
содержаниями. Утратив образ духа, она делается жертвою собственного хаоса и
увлекается его кружением в падение и беды. И тогда ее задача в том, чтобы в
самих бедах и страданиях усмотреть свое отпадение от Бога, услышать Его зов,
узнать Его голос и подвергнуть разоблачению и пересмотру свой неверный путь.
Ныне философия имеет великую и ответственную задачу положить начало этому
пересмотру и разоблачению. Такая потрясающая духовная неудача человечества, как
поток неслыханных войн и небывалых революций, свидетельствует с непререкаемою
силою и ясностью о том, что все стороны духовного бытия жили и развивались по
неверным путям, что все они находятся в состоянии глубокого и тяжелого кризиса.
Человечество заблудилось в своей духовной жизни, и хаос настигнул его
неслыханной бедою; это свидетельствует о том, что неверен был самый способ
духовной жизни, что он должен быть пересмотрен до корней и от корней обновлен и
возрожден.
И если задача организовать мирное и справедливое сожительство людей на земле
есть задача права и правосознания, то современный кризис обнажает прежде всего
глубокий недуг современного правосознания.
В душах людей всегда есть такие стороны, которые могут долгое время, из
поколения в поколение, не привлекать к себе достаточного внимания, пребывая в
темноте и полуосознанности. Это бывает не только потому, что эти стороны имеют,
по существу своему, инстинктивный характер и как бы вытесняются из поля
сознания, и не только потому, что они, сами по себе, духовно незначительны или
практически второстепенны и как бы затериваются среди других, столь же
несущественных оттенков жизни, - но и потому что культивирование их требует
особого напряжения воли и внимания, тогда как их духовное значение по основной
природе своей противостоит своекорыстному интересу и близорукому воззрению
повседневного сознания.