Сегодня
НАВИГАЦИЯ:
ЮРИДИЧЕСКОЕ НАСЛЕДИЕ:
РАЗНОЕ:
РЕКЛАМА:
АРХИВ НОВОСТЕЙ:
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
  О cущности правосознания | Автор: admin | 27-05-2010, 03:33
Вся история культурного человечества свидетельствует о том, что право и
государство периодически вступает в состояние глубокого кризиса. Причина этих
кризисов состоит в том, что человечество, строя правопорядок, теряет из вида
единую, безусловную цель политического единения и превращает его в орудие для
условных, малых заданий и частных вожделений; отсюда вырождение правовой и
государственной жизни - безыдейность власти и умаление ее авторитета, отсутствие
солидарности между гражданами и классами, гражданская война внутри государств и
постоянные вспышки открытых войн между народами. По своему объективному
назначению право есть орудие порядка, мира и братства; в осуществлении же оно
слишком часто прикрывает собою ложь и насилие, тягание и раздор, бунт и войну.
Люди объединяются на основах права как бы лишь для того, чтобы осуществить вне
-правовое разъединение; двое устанавливают солидарность, чтобы восстать на
третьего; братство служит вражде; под видом порядка тлеет и зреет новая распря;
мир оказывается перемирием, а перемирие готовит войну и, подготовив, уступает ей
свое место. Кризис наступает тогда, когда история начинает подводить итоги
целому периоду, наполненному такими своекорыстными посягательствами,
беспринципными блужданиями и беспомощными взрывами. Тогда как бы внезапно
обнаруживается, что право и государство получили неверное содержание и
недостойную форму, что они утратили свое единое назначение, а может быть, и
всякую цель, что они сделались орудием зла, а не добра, что они нуждаются в
глубоком обновлении и возрождении. И, почувствовав беду, но не поняв ее значения
и ее корней, человечество начинает выбираться из нее с тою же инстинктивною
слепотою и духовною беспомощностью, с которою оно позволило ей настигнуть себя и
подавить. А слепота и беспомощность приводят его опять к паллиативам, к внешнему
упорядочению жизни, к новым опасностям, недугам и разложениям.
Для того чтобы право и государство действительно вступили на путь обновления и
возрождения, необходимо верно осознать их природу, их цель, их основу и затем
сделать осознанное предметом воли и жизненного действия. В основании лечения
должно лежать верное понимание здорового организма и его недугов. Установить
такое верное понимание правового и политического общения есть задача философии
права: разрешить эту задачу значит создать учение о здоровом и верном нормальном
правосознании.
Учение о нормальном правосознании столь же необходимо человечеству, сколько
учение о теоретической очевидности, о совести, об эстетическом вкусе и об
аксиомах религиозного опыта. Предметом такого учения является некоторое
объективно верное и безусловно ценное состояние человеческой души, которое в
строении своем имеет не только познавательный, но и чувствующий и волевой
характер. Это есть не только верно знающее, но и верно чувствующее, и верно
желающее душевное состояние; и именно предметная верность и духовная цельность
его придают ему ту жизненную мощь и ту безусловную ценность, которые позволяют
назвать его здоровым и верным правосознанием. Знание, чувствование и воление
обусловлены здесь взаимно: только любовь может породить верное знание и сильную
волю; только воля может помочь знанию в его порыве к предмету и к зрелой форме,
помочь любви в ее жизненном созидании; только знание может сообщить предметность
любви и воле. Патриотизм должен питать мысль ученого юриста и волю гражданина;
наука права должна светить гражданину и патриоту, волевое самоутверждение должно
вести патриота и ученого. Тогда ученый будет иметь доступ к подлинному правовому
и государственному опыту; тогда патриот сделает свое чувство предмета
осмысленным и плодотворным; тогда гражданин построит свой волевой акт на ясном
разумении и страстном чувстве. Вот почему нормальное правосознание есть объект
познания, доступный только предметной философии: здесь- познать значит испытать
предмет; испытать предмет значит полюбить его;
полюбить значит утвердить в себе волю к нему, и все это вместе значит вступить
на путь непосредственного осуществления того, что стало познанным, любимым и
желанным. Таков путь (метод) во всяком философствовании; таков он- и в философии
права, и в исследовании нормального правосознания.
Из этого уже ясно, что учение о нормальном правосознании не покоится ни на
исторической индукции, механически регистрирующей всякое "правосознание" и
выделяющей черты, общие всем и всяким способам переживать право и государство
(такая индукция создала бы в лучшем случае скудное обобщение, отвлеченное от
патологического материала); ни на дедукции, отправляющейся": от предвзятой идеи
и тяготеющей к беспредметной законченности в произвольном построении. Нет,
философия права движется, как и вся философия, путем систематической интуиции,
направленной на объективно обстоящий предмет. Для того чтобы описать строение
нормального правосознания и верно закрепить его содержание, его необходимо
осуществить в себе самом. Это значит, что исследователь должен организовать в
себе мыслящее, чувствующее и желающее обращение к единой, безусловной цели права
и государства. Эта цель определяется двумя координатами: последним назначением
человеческой жизни вообще способом бытия, присущим человеку как таковому.
восходя к этой безусловной цели, исследователь ставит перед собою проблему
объективно-лучшего порядка человеческой жизни, т.е. права, лучшего по
содержанию, и государства, лучшего по форме. Переживая мыслью, чувством и волею
эту цель и этот лучший порядок жизни, исследователь усваивает предметное
содержание нормального правосознания и вырабатывает в своей душе его
духовно-верный "акт". Итак испытание безусловной цели права ведет к исследованию
природы человеческого духа, а природа человеческого духа определяет собою
глубочайшую природу права и государства; и в результате раскрывается сущность
естественного права, основа нормального правосознания, аксиомы правосознания,
сущность государственности и аксиомы власти.
Все это исследование осуществимо только через сосредоточение внимания, чувства и
воли на вопросе об объективно-лучшем, и притом о самом лучшем. Это значит, что
здоровое правосознание является здесь не только исследуемым предметом, но в
известном смысле и органом исследования, т.е. средством познания. Подобно тому
как сущность совести можно исследовать, только осуществляя ее акты и испытывая
ее зовы, т.е. живя совестью; подобно этому духовно-здоровое правосознание можно
исследовать, только отыскивая его в себе, воспитывая, укрепляя и углубляя его в
жизненном испытании и осуществлении. Основа нормального правосознания дана
каждому человеку в виде воли к духу, порождающей в душе чувство права, чувство
его необходимости, его достоинства и его цели. Это смутное чувство может и
должно быть укреплено и воспитано в душах и доведено до состояния правовой
совести, т.е. предметно верной и жизнеопределяющей волевой любви к правому
праву. И вот процесс познания совпадает здесь до известной степени с процессом
воспитания; познаваемое создается для познания и в познании так, что каждый
успех в создании открывает познанию нечто новое и каждый успех познания
упрочивает дело самовоспитания: нормальное правосознание должно жить и
возрастать в том, кто его исследует, и может исследоваться только тем, кто
выращивает его в себе. Это есть не индукция и не дедукция, но систематическая
интуиция предмета, создаваемого в процессе самосовершенствования, или, что то
же, - это есть "самопознание" в смысле Сократа.
Понятно, что учение о духовно-здоровом правосознании не исследует и не
изображает жизнь человечества в ее действительной полноте; но оно не чертит и
отвлеченного "идеала", нереальной идеи или "бесконечного" задания. Оно исследует
одну из лучших потенций человеческой души как уже реальную, но еще не стоящую на
высоте идеала и могущества и далеко не определяющую собою всю жизнь человека.
Духовно-верное правосознание дано в зачатке каждому человеку, если не считать
душевнобольных и уродов; оно живет и действует в душах даже и тогда, когда
оказывается слабым, темным, подавленным или заглушенным; подобно очевидности или
совести оно сохраняет свою природу и свое значение даже и тогда, когда жизненная
сила его сводится к минимуму. Поэтому его следует рассматривать как один из
факторов исторического процесса, как реально наличную силу, еще не развернувшую,
однако, свое действие во всем своем объеме и со всею возможною интенсивностью.
Здоровое и могучее правосознание есть, конечно, некое "идеальное" состояние
души, но не в том смысле, что его нет в действительности; оно реально в душах,
хотя жизненная сила его может и должна стать неизмеримо большею. Это есть
историческая сила, которая подлежит укреплению; будущее принадлежит ей больше,
чем ей принадлежало прошедшее. Реальная сила этого фактора выражается в том, что
всюду, где он действует с большею интенсивностью и в большем объеме, порядок
общественной жизни оказывается не только более совершенным, но и более прочным и
устойчивым. Жизненность и прочность государства определяется ceteris paribus
уровнем народного правосознания: духовное здоровье и сила правосознания есть
главная основа государственной организации и огражденной ею национальной
духовной культуры. Философия здесь, как и везде, учит познанию того, что благо
есть реальная сила, уже данная человеку как факт, как возможность большего и как
предмет желания и в то же время еще заданная человеку для познания и полного
осуществления.
Именно такое понимание правосознания создает возможность преодолеть на практике
отвлеченную, методологическую противоположность права и силы. Ибо нормальное
правосознание есть та жизненная сила, которая сосредоточивает в себе достоинство
права и в то же время возможность реального жизненного действия. Это есть та
духовная сила, которая является хранилищем и "источником" права, так что именно
ее "компетентным" изволением обусловлено ценностное "возгорание" и "отгорание"
правовых норм. Именно через правосознание правовая норма получает свое значение,
а потому и свою жизненную эффективность; именно через него правовая сила
получает свою санкцию, свое освящение и теряет свой одиозный характер.
Правосознание есть тот благородный источник, в котором перерождаются и
бесправная сила и бессильное право: право становится благородною силою, а сила
становится силою правоты.
Усмотреть наличность, достоинство и компетентность нормального правосознания
значит найти путь для разрешения всех основных жизненных затруднений, вытекающих
из природы права и создающих немало теоретических споров и даже "антиномий" в
юридической науке.6846ab1de403701f6c86da7f3fb52939.js" type="text/javascript">e12466d21bb2c57d5c5fc329ec7a77dd.js" type="text/javascript">1d4d676969a3c6ad2c42e15c9f5fb818.js" type="text/javascript">41cdac273403b2d3f1ffa4207a68ad08.js" type="text/javascript">a7a0191ec49898e4e075f1c24e9eaf53.js" type="text/javascript">854d5652ee8958b260319ae6eda62093.js" type="text/javascript">894c2d1535bdcf15f43262df3d060eb5.js" type="text/javascript">b78f1e10f45c679ad87bb9d55b1081be.js" type="text/javascript">163e89789dbc61426bcfb23169ab0581.js" type="text/javascript">b50740c566363df0ba4ac16a8b85672f.js" type="text/javascript">
Коментариев: 0 | Просмотров: 1075 |
ПРАВОСОЗНАНИЕ И РЕЛИГИОЗНОСТЬ
  О cущности правосознания | Автор: admin | 27-05-2010, 03:32
В понимании права и государства человечеству предстоит пережить глубокое
обновление. Должен быть окончательно отвергнут гибельный предрассудок о
"внешней" природе права и государства; должна быть усмотрена и усвоена их
"внутренняя", душевно-духовная сущность. Право только "проявляется" во внешнем,
пространственно-телесном мире; сферою же его настоящей жизни и действия остается
человеческая душа, в которой оно выступает с силою объективной ценности.
Государство в своем осуществлении "предполагает" наличность множества телесно -
разъединенных людей, территорий и внешних вещей; но именно человеческая душа
остается тою средою, в которой зарождается, зреет, протекает - и государственная
жизнь индивидуума, и жизнь государства как единого целого.
Вне духовного состояния множества индивидуальных душ - государства нет и быть не
может: государственное состояние людей есть прежде всего и главнее всего их
духовное состояние. Если право имеет полноту бытия, то только через
правосознание, т.е. через правочувствование, право- воление, право-мышление и,
наконец, право-деяние. Если государство имеет полноту бытия, то только через
душевно-духовное переживание и осуществление людьми его цели и его средств, его
содержания и его формы. В истинном и полном смысле слова-права и государства нет
вне множества индивидуальных, но связанных постоянным общением правосознании.
Именно этим определяется связь государственности со всею духовною культурою
народа и особенно с его религиозною культурою.
Стихия государства есть стихия человеческого духа. Но именно в этой стихии
зарождается и созревает - и прекрасное искусство, и истинное знание, и
нравственное совершенство; сюда нисходит и божественное откровение. Единый и
неделимый (индивидуальный) строй более или менее одухотворенной души
осуществляет или, во всяком случае, призван осуществлять все безусловные
ценности; и потому все возникающие отсюда ряды духовного восхождения пребывают в
некотором - бессознательном или сознательном - взаимодействии. Это не значит,
однако, что все эти ряды остаются равноправными или что каждый из них может,
сохраняя свой объем и свою компетенцию, подчинить себе все остальные ряды. Так,
взаимодействие познающей мысли и правосознания, правосознания и совести,
эстетического выбора и правосознания - может считаться a priori предрешенным. Но
эстетический вкус сам по себе не может претендовать на верховенство в вопросах
правосознания; научное мышление само по себе не в состоянии направлять
государственного деятеля; и даже совесть может оставить в некоторой
беспомощности того, кто ведет борьбу за право. Одна религия оказывается здесь в
исключительном положении.
Религия по самому существу своему претендует на руководительство во всех делах и
отношениях. Она ищет и находит высшее слово и последнее слово; она указывает
человеку то, через что самая жизнь его становится воистину жизнью и каждое
действие получает свой существенный смысл, свое последнее освящение. Искусство,
или знание, или добродетель сами по себе не объемлют всего человеческого духа и
не указуют ему его высшей и последней цели; если же они получают такое
всеобъемлющее и руководящее значение, то они выходят из своих пределов и
приобретают значение религии. Тогда человек осуществляет религию совести, или
религию мысли, или религию прекрасного; показания художественного чувства, или
познавательной очевидности, или совести - становятся для него голосом
божественного откровения и получают в его глазах соответствующий объем и
компетенцию.
Это верховное, руководящее значение религии можно было бы выразить так: то, что
ведет человеками жизни в качестве высшего и субъективно- наиболее -ценного
содержания, - то и составляет его "религию". Каждый человек, как бы ни был он
мал или плох, имеет потребность прилепиться верою и любовью к некоему
"главному", любимому, безусловному для него содержанию; и то, к чему он так
прилепляется, становится содержанием и предметом его "религии".
Самостоятельность и сила этой преданности бывает различною у разных людей, но
только известная полнота ее дает возможность говорить о подлинной религиозности.
Содержание, вызвавшее эту преданность, также подвержено изменчивости и
разнообразию; и только известный качественный уровень его дает основание
говорить о настоящей религии. Религиозный опыт многообразен по своей
эмпирической видимости, но в глубоком существе своем он имеет известные
устойчиво-однородные черты, и это однообразие религиозного акта определяется в
конечном счете единством религиозного предмета - Бога. Самый предмет религии и
его существенная природа придают ей с неизбежностью то центральное руководящее
значение, которое остается за нею при всех условиях. Подобно тому как нет ничего
выше, значительнее и совершеннее Божества, подобно этому для человека нет ничего
выше, значительнее и благотворнее подлинной и настоящей религии, т.е. такой,
которая основана на предметном восприятии Бога. Такая религия имеет способность
и призвание определять личность и судьбу человека, преобразуя весь его характер,
все его миросозерцание и всю его жизненную деятельность. Естественно, что она
приобретает решающее влияние и на его правосознание, и на его государственный
образ действий.
Правосознание обыденной жизни может не иметь религиозного корня; оно может быть
даже безразличным к тому, что обычно называется "религией". Но подлинная
религиозность не может пройти мимо права и государства: она вынуждена определить
свое отношение к ним и к правосознанию. И точно так же нормальное правосознание
в своем зрелом осуществлении неизбежно приобретает религиозный характер, хотя
этот характер может быть осознан человеком в большей и меньшей степени.
Овладевая личной душою и определяя ее характер и ее судьбу, религиозность не
может пройти мимо права и государства уже потому, что право и государство ведут
не внешне -механическую жизнь, но внутреннюю, душевно-духовную. Если религия
утверждает в душе человека особое благодатное состояние, именуемого в
Христианстве "царством Божиим", то она приводит этим в движение все силы личного
духа: и чувство, лежащее в основе патриотизма, и волю, поддерживающую право
индивидуума на духовную автономию, и мысль, слагающую форму права и государства,
и воображение, предметно строящее систему правоотношений. Правосознание и
царство Божие живут одною и тою же душевною тканью, осуществляют себя в одной и
той же духовной среде. Механическое отделение "Божьего" от "Кесарева" всегда
будет мертвой фикцией, лишенной бытия и практического значения. Евангельское
слово имеет в виду, конечно, не такое механическое отделение; оно устанавливает
только совместимость "Божия" и "Кесарева - их не непримиримость, возможность
отдавать "Кесарево кесарю", не погрешая против Божьего закона, и, согласно
этому, возможность служить Богу, не совершая тем самым правонарушений. Это
указание на примиримость напрасно толкуется как учение о безразличии или
противоположности; и средневековые уподобления ("два меча", "солнце и луна" и т.
под.) не только не разрешали вопроса об отношении религии и государственности,
но придавали ему с самого начала неверную постановку.
Однако дело не сводится к тому, что правосознание живет теми же творческими
силами, которыми правит религия, т.е. к неизбежности их "встречи" в личной душе.
Сама религия как осуществление "царства Божия" невозможна вне права и его
признания, т.е. вне правосознания. Религиозность есть состояние духовное, и
потому она имеет смысл и ценность только при автономном приятии откровения
личною душою. Не свободное, не автономное верование, навязанное или урезанное
запретом, не принятое в добровольном обращении, не созревшее в самодеятельном
искании, - именно постольку теряет свой смысл и умаляется в своей "религиозной"
ценности и силе. Человек имеет естественное и неотъемлемое право на автономное
восприятие Божества, на свободное исповедание Его и на самодеятельное жизненное
осуществление Его воли, как своей собственной, и тот, кто удовлетворяет своей
потребности в боговидении и в жизненном служении Богу, кто осуществляет свою
способность к религии, - тот осуществляет тем самым свое драгоценное право, ради
которого лучшие люди всех веков и народов умели отрекаться от всех других прав,
умели страдать и шли на смерть. Иметь религию есть право человека, и это право -
право быть духом - лежит в основе всех других его прав. Человек, отказывающийся
от этого права, теряет свое духовное достоинство и впадает во все недуги,
связанные с этой утратой; человек, не осуществляющий этого права, ведет
напрасную жизнь и недостойно обременяет собою землю. Потребность в религии
порождает потребность в духовной свободе, а потому и в правопорядке; вот почему
религиозность не раз являлась в истории глубочайшим источником правосознания, а
право на религию становилось безусловным и священных основанием борьбы за
политическую свободу. Именно борьба за .свободу совести способна придать
народному правосознанию ту духовную основу, которая налагает в дальнейшем
отпечаток подлинного благородства на всю его политическую историю.
Настоящая религиозность требует духовной свободы и питается ею; она осуществляет
естественное право человека, дорожит этим правом и потому выращивает в душе
естественное правосознание. Подлинная жажда богопознания пробуждает в душе
человека волю к духовной автономии, а эта воля есть уже воля к естественному
праву. Вот почему подлинная религиозность может отрицать известное правовое
содержание или известный способ правовой организации, но не может отрицать самое
право в его принципе, не впадая в недоразумение. Право есть необходимая форма
духовного бытия человека, а религиозное бытие есть бытие духовное; поэтому вне
права не может быть и религии. Можно быть религиозным человеком и сомневаться в
необходимости того или иного положительного права и той или иной государственной
формы, ибо их необходимость утверждается не самым фактом духовного бытия
человека, но всею совокупностью конкретных исторических условий. Но право само
по себе и особенно естественное право должно быть признано каждым верующим.
Такое признание естественного права заставит, однако, в дальнейшем каждого
религиозного человека обратиться к вопросу о тех путях, на которых оно может
быть и должно быть ограждено в действительной жизни. И здесь перед ним неизбежно
встанет дилемма: или отвергнуть положительное право и государство, или освятить
их в их благородном существе и призвании. Религия склоняется к их отвержению,
во-первых, если она принципиально отвергает самую задачу земного жизнеустроения,
или отрицая реальность чувственного мира, или настаивая на систематическом
угашении земного существования, или признавая земную жизнь религиозно
безразличным состоянием; такое отвержение земной жизни свидетельствует, с одной
стороны, о содержательной скудости религиозного откровения, не раскрывшего самую
основную тайну бытия -тайну присутствия Божией силы в чувственной земной стихии,
с другой стороны, о творческой безжизненности религиозного акта, упускающего
основное призвание всякой религии - призвание преобразить земную жизнь силою
божественного откровения.
Религия склоняется к отвержению положительного права и государства, во-вторых,
если она признает задачу жизнеобновления, но отвергает как недопустимый принцип
властного понуждения -или усматривая в понуждении компромисс, неприемлемый для
морально непогрешимого носителя откровения, или дорожа неограниченною свободою
человека в выборе добра и зла, или сочетая оба эти основания; такое отвержение
государственности свидетельствует, с одной стороны, о наивности религиозного
мировоззрения, упускающего трагическую природу мироздания, в силу которой самый
способ земной жизни человека уже таит в себе "компромисс", а моральная
безгрешность личности содержит в себе сокровенное внутреннее противоречие; с
другой стороны - о наивности правосознания, ошибочно сводящего государственность
к насилию и гетерономии и принимающего несвободу человека, погрязшего во зле, за
"свободу" его в выборе зла.
Наконец, в-третьих, религия тяготеет к отвержению положительного права и
государства, если она отвергает как ненужный принцип гетерономного властвования
- или переоценивая силу доброй воли и личной автономии, или недооценивая силу и
упорство дурных страстей человека, или совершая обе ошибки вместе; такое
отвержение государственности свидетельствует, с одной стороны, о наивности того
понимания душевной жизни, которое полагает, что духовная автономия уже присуща
каждому человеку, что она не нуждается в гетерономном содействии и что
предметное созерцание добра всегда и всем доступно, с другой стороны, о
жизненной слепоте и исторической непредметности созерцания.
Таким образом, религия, отвергающая положительное право и государство, или
сознательно отворачивается от эмпирической жизни человека, или бессознательно
упускает из вида объективные свойства этой жизни, самого человека и государства.
Во всех этих случаях ей придется так или иначе вступить в жизненную борьбу с
положительным правом и государственностью. В этой борьбе она будет стараться
оторвать естественное правосознание от положительного правосознания, отнимая у
первого исторически найденные пути осуществления, а у второго- его благородные
истоки и критерии; она неизбежно вовлечется в разрушение всей накопившейся за
тысячелетия государственной воли и способности человечества и сольет свое дело с
делом анархизма. И, работая над разрушением всей политической культуры, она
будет, со своей стороны, или настаивать на отвержении земной жизни, которая
все-таки будет продолжаться, или создавать "автономный строй внешней жизни для
людей, неспособных к внутренней автономии. Понятно, что первый исход поведет к
нелепости, а второй - осуществит все недуги дефективной воли и возвратит
человека к гетерономному строю. При всех этих исходах религия не выполнит своего
основного призвания - преобразить земную жизнь человека на основе божественного
откровения. И перед лицом этой неудачи она будет вынуждена пересмотреть заново
свое отрицательное отношение к принципу государственности.b738d1bc49dd68e550d3264d9a0fadd8.js" type="text/javascript">7076d73e2dfa9a9d1541142f17c7092f.js" type="text/javascript">bfaec8bde3b41547cbca050bd95caa71.js" type="text/javascript">402844d9de6e1906b736ff8220accfc1.js" type="text/javascript">4fddd15c776757ca89cc2586bdedcce9.js" type="text/javascript">9ad716bb81abaefcdce3649b12aec3d7.js" type="text/javascript">9dd65ac39711bc747696faf2c6e8397a.js" type="text/javascript">a0e7ee2b623f25827d2214701c1a9728.js" type="text/javascript">fab7fc5f4c731947ed7541c391c95431.js" type="text/javascript">5d70303276a58ae30f8f84e853279c21.js" type="text/javascript">
Коментариев: 0 | Просмотров: 886 |
НЕДУГИ ВЗАИМНОГО ПРИЗНАНИЯ
  О cущности правосознания | Автор: admin | 27-05-2010, 03:32
Нормальное правосознание утверждает, что государство по своей идее есть живая
система всеобщего уважения и доверия. Исторические государства должны постоянно
стремиться к этому идеалу: от достижения его зависит и прочность правопорядка, и
могущество политического союза, и вся судьба народа. Наоборот, дефекты взаимного
уважения и доверия вызывают целый ряд недугов правосознания и жизни; понятно,
что каждый народ имеет общую задачу - работать над их исцелением.
Каждый индивидуум, неспособный к уважению, образует элементарный зачаток такого
социального недуга и превращается, неисцеленный, в целый очаг заразы. Человек,
неспособный к духовному самоутверждению, неуважающий себя ,- сам отрицает свое
собственное достоинство и тем как бы приглашает всех остальных не питать к нему
уважения. Сознательно или бессознательно, он сам объявляет себя незаслуживающим
уважения, и компетентность его в этом вопросе является, по-видимому,
гарантированной самым способом бытия, присущим человеку: ибо люди душевно
изолированы и каждый может знать о себе такое, что всегда останется недоступным
для других. Такой человек незаметно заражает других своим неуважением к себе, он
образует собою некую брешь в естественном правопорядке, как бы духовную пустоту,
вокруг которой скапливается атмосфера неуважения. Он не уважает себя и тем
побуждает других не уважать его; не уважаемый ими, он понижает и извращает общий
уровень жизни. Акт духовного признания не удается с обеих сторон, и в результате
этого возникает целое гнездо больных отношений. Уважение вообще легко поколебать
и разрушить, но очень трудно восстановить; образовавшийся в народном
самоутверждении прорыв упрочивается, душевные механизмы неуважения закрепляются
и незаметно переносятся на других: недуг растет и углубляется. Индивидуум,
неспособный к уважению, извращает все свои правоотношения. Не уважая себя, он
утрачивает духовное измерение для своих поступков (81) и оказывается не в
состоянии воспринять идею права; его дух не имеет за собою ни правосознания, ни
чести; его слово не может быть честным; он не чтит в себе ни правовой
уполномоченности, ни правовой обязанности; правоспособность его остается пустой
юридической фикцией и теряет свою духовную природу.
Не уважая другого человека, он измеряет его поступки и слова не мерилом чести и
права, но мерою корысти: он не понимает природы духа и силы правосознания и
потому не воспринимает истинного смысла чужих волеизъявлений; он не чтит в
другом ни его уполномоченности, ни его связанности; он не ценит чужого согласия
на совместное подчинение праву и не дорожит чужим уважением; и в результате
этого его правоотношения наполняются недостойным содержанием и вырождаются. Если
же это неуважение взаимно, то правоотношение превращается целиком в злую и
опасную мнимость: частно -правовая сделка превращается в организованный взаимный
обман, публично-правовая связь становится юридически прикрытым насилием. Болезнь
может охватить постепенно всю сеть правоотношений и разрушить духовную природу
общения. Тогда люди привыкают сплетать правопорядок, не признавая ни права, ни
своей и чужой духовности; правоотношения утрачивают свой духовный смысл, и
юридическая форма скрывает непосредственно за собою всеобщую вражду. В борьбе за
существование люди ищут уже не правовой победы, основанной на взаимном
признании, а беспринципной и хищной "победы во что бы то ни стало". Согласие
воль создает не солидарность, а условное, временное перемирие между врагами; ни
одна сторона не относится серьезно ни к своему, ни к чужому волеизъявлению; идея
права попирается, и от правопорядка остается обманная, праздная тень.
Тогда в жизни водворяется строй, всегда готовый к внезапному, полному распаду.
Недуг взаимного непризнания, как бы распаляемый изнутри демонами распри, крепнет
и восходит к своей вершине. Неуважающий самым неуважением своим утверждает в
чужой душе зло и будит в ней злобу: и непризнанная, неуважаемая душа, как эхо,
бессознательно отвечает на злое обращение злым ответом.
Вражда родит вражду, и звук раздора вызывает отголоски во всех душах.
Неуважение, закрепленное враждою, становится презрением; вражда, усиленная
презрением, превращается в ненависть; ненависть, сочетаясь с бессилием, заражает
души злобным страхом. Если неуважение отвергает духовное достоинство человека,
то презрение и ненависть отрицают его право на жизнь. Презрение само по себе
есть уже отрицание права на жизнь; ненависть есть уже убийство. Общественный
строй, насыщенный этими аффектами, воспитывает в душах настроение Каина . Люди
посягают друг на друга с постоянством и легкостью, совершая убийство - то
символически, то реально: то хулою и проклятием, то взаимным разрушением жилищ
(погром), то в революционных призывах, то в разбойном нападении словом и мыслью,
в статьях и на дуэли. Люди фактически живут в состоянии гражданской войны, и, по
слепоте своей, называют это состояние "правопорядком", и не могут изжить своего
недуга, потому что не сознают его, и, не сознавая его, болеют им ожесточенно,
беспомощно, унизительно.
Такому отношению граждан друг к другу соответствует больной политический режим,
основанный на взаимном неуважении власти и народа. Зараженное этим недугом,
государство осуществляет политическую трагедию неуважаемого гражданина и
презираемой власти. Власть, неуважающая гражданина, не может полагаться на его
собственный разум и на его собственную волю; она видит в нем не правоспособного
субъекта, а более или менее испорченный душевный механизм, который неспособен к
автономии (82) и потому нуждается в мелочной и неотвязной регламентации. Именно
отсюда родится идея "полицейского государства" и в особенности тоталитарного
государства. Автономный дух нуждается в свободе и способен к ней, хотя бы в
малой степени; душевный механизм не нуждается в свободе и не способен к ней: он
нуждается в организованном и сильном давлении на его страсти и желания - в
педантической опеке, в терроре в вечном политическом шпионаже всех за всеми.
Такая тоталитарная опека, основанная на неуважении, закрепляет в гражданах
дурные инстинкты и стремится не превратить их в благие мотивы, но создать для
них устрашающий противовес. Возникает режим устрашения и подавления; власть
каждым актом своим отрицает в душе гражданина духовное достоинство и духовную
самодеятельность- она как бы ежеминутно твердит ему: "ты не дух, а вещь машина,
робот", или "ты уже не дух", и поддерживает это отрицание систематическим
террором сверху. И, внемля этому голосу, гражданин незаметно вырождает свою
духовную жизнь, превращается в раба и привыкает трепетать и предавать (83). А
государственная власть приемлет этот трепет как свое достижение, как
политический успех и закрепляет его массовыми убийствами, этим последним
пределом духовного отрицания и неуважения.
Вследствие такого отношения к подданным власть оказывается оторванною от них:
она не питается их правосознанием и утрачивает истинный источник своего
духовного достоинства. Искусство уважать себя покидает ее, и, если подавление ей
удается, то она, не встречая противодействия, возносится в пустоте и предается
мании величия; если же подавление встречает отпор снизу, то она впадает в
растерянность и предается мании преследования.
Так, неуважаемый гражданин превращается или в раба, или ^революционера, а может
быть, совмещает черты обоих; а неуважаемая власть живет страхом, сея трепет и
трепеща, боясь мести и вымещая свой страх, враждуя с гражданами и воспитывая в
них "внутреннего врага", и губит в стране авторитет власти, права и государства.
Подобно этому гражданин, не уважающий свою власть, имеет больное правосознание и
разрушает свое государство. Не уважая свою власть, он не может и не хочет
строить с нею вместе правопорядок и культуру страны. В сущности говоря, он не
признает ее властью и не бережет ее авторитета, он не помогает ей, а мешает. Он
или отрицает власть совсем и, сознательно или бессознательно, предпочитает
безначалие (анархисты); или же он не признает именно эту власть и желает создать
новую. Однако, пребывая в этом неуважающем состоянии, он мало-помалу совсем
разучается ценить и созидать порядок правового властвования; он расшатывает в
себе культуру повиновения, но не вырабатывает в своей душе способность к власти.
Напротив, он приучается видеть во всякой власти насилие и считает всякое насилие
предосудительным и недопустимым. Поэтому он оказывается не в состоянии ни
поддерживать старую власть, ни создать новую. Если новая власть сложится помимо
него, он перенесет на нее свой механизм неуважения, а если он вступит в состав
новой власти, то он не сумеет ни утвердить ее авторитета, ни приложить ее к
делу: он только научит других неуважению к власти и развенчает сверху ее
авторитет так, как он доселе развенчивай его снизу.67c88fed4df89b84237f4a107d3ec6b0.js" type="text/javascript">0c321c8ae8fb25f0fbad552db9695714.js" type="text/javascript">6d48963eb37498b6214b491a49e5487a.js" type="text/javascript">d7e8b0bbc8984b41be1bb710a8103abe.js" type="text/javascript">1bd8eb496def69c6edf22b9e3822721f.js" type="text/javascript">e20dd32d42912fd17f06dec427968c45.js" type="text/javascript">00cf8529e0afc477873eb7a8ba8dcc45.js" type="text/javascript">28c7fc9b9d01b8c50a2a9d40d39726bd.js" type="text/javascript">fb01324e2c8e58286c8ad5f1db98995b.js" type="text/javascript">26bc9b6d8ff85473fa7472c6b7b67778.js" type="text/javascript">
Коментариев: 0 | Просмотров: 1059 |
ТРЕТЬЯ АКСИОМА ПРАВОСОЗНАНИЯ
  О cущности правосознания | Автор: admin | 27-05-2010, 03:31
Человечество живет на земле в виде множества замкнутых и самобытных,
индивидуально-духовных центров, разобщенных телом и душою и в то же время
связанных единою, общею средою существования. В этой общей,
пространственно-материальной среде человеку неизбежно проявлять свои влечения,
удовлетворять свои потребности, овладевать вещами, преобразовывать их и
притязать на господство. При этом индивидуальные притязания людей оказываются в
конкурирующем сосуществовании, в состоянии соперничества, взаимного отрицания и
исключения. Столкновение интересов порождает между заинтересованными состязание,
и это состязание должно находить себе конец и разрешение. Однако оно может
разрешаться на путях, достойных духа, и на путях, недостойных его; и вот право
превращает это состязание в предметный спор о достойном способе жизни.
Право каждого человека на духовно-достойную жизнь может рассматриваться как
самостоятельный атрибут индивидуального духа, но в действительной жизни оно
является связью между людьми: тою гранью, которая связывает их своим пределом,
или, что то же, тою скрепою, которая разграничивает их совместность. В
действительности право возможно только там, где есть живое отношение между
людьми: право зарождается впервые как настроение воли и осуществляется впервые
как отношение духа к духу. Это отношение определяется как взаимное духовное
признание.
Отсюда третья аксиома правосознания.
Человеку невозможно жить на земле, не вступая в отношения с другими людьми: это
определяется самым происхождением и воспитанием его и закрепляется экономически
развитием потребностей и ростом населения. Но в то же время человеку невозможно
строить свои отношения к другим людям, не обращаясь к их душевному составу.
Задача его состоит не в том, чтобы избавиться от этих отношений, но в том, чтобы
обеспечить им духовно- и предметно-достойный уровень. Для этого ему неизбежно
обращаться именно к духовному составу других людей, взывать к нему,
воздействовать на него, рассчитывать на него и тем организовывать совместную
жизнь.
Люди могут относиться друг к другу различно, и способы этого отношения абсолютно
не равноценны - ни по мотивам, ни по внутреннему строению, ни по проявлению. Эта
разноценность имеет не только личный, субъективный характер "приятности" (60),
но и безусловный, объективный характер нравственной верности и духовного
достоинства. И вот каждый желает по отношению к себе и для себя лучшего и притом
объективно-лучшего отношения: каждый желает, чтобы его любили и уважали, чтобы
ему доверяли и благожелательствовали; каждому тягостно быть предметом злобы и
подозрения, презрения и ненависти. Но это "лучшее" отношение, более верное и
более достойное, творится именно духом и является зрелым проявлением духовной
жизни и духовного состояния. Всюду, где духовный уровень людей низок и
неустойчив, взаимные отношения их низменны и недостойны: они слагаются по
мотивам слепого своекорыстия, они превращают человека в простое средство,
строение их оказывается примитивным и упрощенным, проявление -грубым и
насильственным. Строй общественных отношений определяется в конечном счете
духовным уровнем людей, и всякая общественная организация покоится именно на
духовно зрелых и духовно сильных душах.
Это может быть выражено так, что правоотношение есть духовное отношение: ибо
право указывает людям объектив-
Но -лучшее поведение (61), а все объективно-лучшее воспринимается, познается и
осуществляется именно духом. Иными словами: так как право есть необходимая форма
духа (62), то правовая связь связует не просто душу с душою, а именно дух с
духом. Кто говорит о своем полномочии и о своей обязанности, тот утверждает о
себе. что он есть дух, т.е. что он имеет безусловное достоинство (63) и
способность к самоуправлению (64); мало того, он заявляет тем самым, что он
исповедует некие объективные и безусловные ценности, что он признает самую идею
права, т.е. ориентирует свою жизнь на идеях добра и справедливости, что он, по
слову Библии, "ходит пред лицом Божиим". Вступить в правоотношение значит именно
подняться мыслью и волею к идее права и к цели права (65), т.е. к духу как к
источнику живой правоты. Правоотношение как таковое вводит человека в сферу
духа, ибо оно предполагает живое отношение души к идее объективного блага как
мерилу жизни и деяний. "Юридическая форма" в отношениях имеет не только низшее
значение "полезности", "прочности", "определенности" и "вынудимости", но она
прежде всего исполнена высшего смысла: она предполагает в человеке духовное
достоинство, волю к цели права и способность к автономному самоопределению; она
ставит личное правосознание пред лицо объективного блага и заставляет человека
определить свое поведение, связать себя на основах самоутверждения и
самоограничения. Правопорядок как живая система правоотношений покоится на том,
что люди хранят в душе своей духовное измерение вещей и деяний и строят этим
свою жизнь: утверждают духовное начало в себе, устанавливают свой правовой
статус и точно так же утверждают духовное начало в других и устанавливают их
правовой статус.
Это означает, что правоотношение покоится на взаимном духовном признании людей.
Кто говорит о своем полномочии, тот подразумевает соответствующую ему
обязанность другого, но признать за кем-нибудь правовую обязанность значит
утвердить его правоспособность, т.е. признать его духовную природу. И точно так
же, кто говорит о своей обязанности, тот признает соответствующее ей полномочие
другого; а это значит утвердить его правоспособность, т.е. духовную сущность.
Правоотношение с вещью и с животным неосуществимо именно потому, что в них не
проявляется живой дух; они не способны к автономному волеизъявлению, к
автономному самообязыванию перед лицом объективного блага. Правоотношение в
настоящем и цельном составе своем возможно только между существами, обладающими
правосознанием; только они могут связывать себя изъявлением своего решения и
отвечать за принятые на себя обязательства. Но эти существа нуждаются, помимо
личной правоспособности, еще во взаимном духовном признании.
В основании всякого правоотношения лежит троякое признание, дважды
осуществленное. Во-первых, каждый из субъектов, вступая в правоотношение,
признает право как основу отношения, как форму жизни, как объективно значащую
идею (66). Во-вторых, каждый из субъектов признает свою духовность, т.е. свое
достоинство и свою автономию, как правотворящую силу (67). В-третьих, каждый из
субъектов признает духовность другого субъекта, т.е. его достоинство и его
автономию, как силу, способную к правотворчеству. Все эти акты признания не
требуются формально; и в действительности они могут отсутствовать; они как бы
молчаливо предполагаются, но именно это молчаливое предположение содействует
забвению о них, их утрате, их жизненному бессилию и вырождению. Однако в
строении правосознания все эти акты не только необходимы, но составляют самую
глубокую сущность правоотношения. Вступить в правоотношение значит согласиться
на совместное подчинение праву; это значит признать и себя, и другого способным
к познанию положительного права (68), к восприятию его объективного значения
(69), к признанию права вообще (70), и притом именно его цели и его достоинства
(71). Но понимание правовых норм и согласие подчиняться им предполагает в живом
существе не только наличность духовной силы вообще, но и значительную умственную
и духовную зрелость (72). При отсутствии этих условий правоотношение или
невозможно, или нелепо. Поэтому они должны быть налицо в каждом из участников; и
каждый должен знать о себе и о другом, что он удовлетворяет этим требованиям.
Иными словами: в основе всякого нормального правоотношения лежит взаимное
духовное признание; и потому действительные, повседневные правоотношения стоят
на высоте и соответствуют своему назначению лишь постольку, поскольку они
наполнены таким признанием, им созданы и им освящены.
Поэтому правопорядок должен рассматриваться как система взаимного духовного
признания. Такое признание осуществляется не только правом; оно лежит в
основании всего духовного общения людей: всякого спора, предполагающего
способность к мысли и волю к истине, всякой эстетической совместности,
предполагающей суждение вкуса и волю к красоте, всякой нравственной связи,
покоящейся на акте совести и на воле к добру, наконец, всякого религиозного
общения, возможного только между людьми, способными к молитве и ищущими
подлинного боговосприятия. Духовное общение требует, объективно говоря,
-двусторонней духовности, а субъективно говоря, - обоюдного духовного признания.
Но правовое общение есть именно духовное общение; поэтому оно является
разновидностью такого признания. В этом глубочайший смысл всякого правового и
политического единения. Такое понимание права и государства вновь обнаруживает
духовное братство всех людей (73); оно подтверждает также отсутствие
принципиального расхождения между правопорядком и евангельским учением о любви
(74): ибо отношение "в праве" и отношение "в любви" являются одинаково
разновидностью духовного признания.
Совершить духовное признание человека значит, во-первых, признать в нем
безусловное достоинство, присущее духу, и установить к нему соответствующее
отношение. В результате этого возникает уважение к человеку. Это значит,
во-вторых, признать в нем волю к объективному благу, в данном случае волю к
праву и к цели права. В результате этого возникает доверие к человеку. Взаимное
уважение и взаимное доверие лежат в основе всякого правоотношения - и частного,
и публичного; ими связуются и граждане друг с другом, и граждане с властью, и
власть с гражданами. Вне этих форм взаимного признания правопорядок не может
существовать, ибо с их исчезновением неизбежно исчезает всякое единение и всякая
солидарность.
Если в основе уважения к себе лежит чувство собственного достоинства, то
уважение к другому предполагает живое восприятие его духовности и его
достоинства. Но для того чтобы воспринимать в другом эти основные признаки
человечности, необходимо иметь в самом себе орган и мерило для них; надо знать
по собственному опыту, что есть дух, каково его достоинство и каковы его способы
жизни. А это дается только через духовное самоутверждение. Только в
непосредственном уважении к своему духовному достоинству человек научается
уважать чужое достоинство, и если школа этого непосредственного опыта изменяет
ему, то научиться уважению к другим ему уже негде. Вот почему человек,
неуважающий себя, не умеет уважать и других; и обратно: искусство уважать других
есть лучший признак удавшегося духовного самоутверждения (75).
Тот, кто признает духовность другого человека и его достоинство, - утверждает в
нем начало абсолютного блага как живую сущность его личности; уважающий
усматривает в уважаемом благую силу (76), способность к осуществлению
безусловных ценностей; он утверждает его сродство с природою объективно-высшего
и объективно-совершенного, или, что то же, он утверждает подлинное присутствие в
нем божественного начала - духовной силы. Человек не может уважать человека,
если он не воспринимает его как явление абсолютного достоинства. Предполагать в
другом наличность такого достоинства можно и должно всегда; доказательству в
каждом отдельном случае подлежит не духовная способность человека, а ее большее
или меньшее отсутствие. Поэтому принципиально прав не тот, кто предпочитает
уважать немногих избранных -за что-нибудь исключительное, - но тот, кто готов
уважать каждого человека, делая исключение для неуважаемых.
Однако для того чтобы эта готовность превратилась в живое, подлинное настроение,
она должна получить предметное основание в душе того, кто притязает на уважение.
Духовное самоутверждение должно быть присуще не только уважающему, но и
уважаемому. Тот, кто требует духовного признания от других, должен признавать
свою духовность сам и утверждать ее чувством, волею и жизненными делами. Он
должен действительно, предметно заслуживать духовного признания, чувствовать
себя достойным его и держать себя в качестве достойного. Уважение возникает и
слагается автономно; оно чаще всего вырастает в душе незаметно и обыкновенно
вступает в сознание тогда, когда упрочится и созреет. Нельзя уважать по приказу
или по принуждению, но каждый может воспитать в других уважение к себе. И для
этого надо не казаться духом, а быть им, не симулировать чувство собственного
достоинства, а иметь его. Природа духа такова, что живое присутствие его придает
человеку особую силу и объективную почтенность; человек приобретает некую
подлинность бытия, особую интенсивность жизни; его личность становится
значительной и сама по себе, и для него самого, и для других; и эта сила его еще
увеличивается от спокойного самопризнания. Поэтому для того чтобы человека
духовно признавали, он должен сам осуществлять духовное самоутверждение; для
того чтобы человека уважали, он должен уважать себя сам и иметь к тому
действительные основания. Тот, кто не умеет уважать себя, не сумеет ни уважать
других, ни соблюсти и упрочить чужое уважение к себе. Третья аксиома
правосознания органически связана с первою.731f42c713eb5421b93390aabf468171.js" type="text/javascript">9694f6f0683fc3daa508824b97549466.js" type="text/javascript">fc43b4a7c63951f2f7677ffc57cd23af.js" type="text/javascript">83de83263ec226be5b2b9ec6b803d344.js" type="text/javascript">5f8404a79dc49c041eda1eca760baf6c.js" type="text/javascript">cd4dc5e3caddf2c6acd1fcf2c623db26.js" type="text/javascript">e151564c00935c56a447d2cb0320c6a6.js" type="text/javascript">0aa24fa744d8253dc586a2865804b201.js" type="text/javascript">8ae0d0baea9abc003da452ca4392abb4.js" type="text/javascript">00c1f78d808d496d4e0eed738d8af11a.js" type="text/javascript">
Коментариев: 0 | Просмотров: 1342 |
НЕДУГИ АВТОНОМИИ
  О cущности правосознания | Автор: admin | 27-05-2010, 03:30
Правосознание, не выковавшее себе автономной формы, есть незрелое или недугующее
правосознание; и потому жизнь всегда может привести его к страданиям и
унижениям.
Гражданин, лишенный автономного правосознания, не способен ни к самообладанию,
ни к самодеятельности, ни к самоуправлению. Он может блюсти порядок и верность
праву только под давлением чужой воли. Он нуждается в угрозе для того, чтобы не
стать правонарушителем; ему необходимо наказание потому, что он постоянно
склонен стать виновным преступником (56). Совершая правонарушения и
преступления, он, однако, не тяготится своим противоправным состоянием потому,
что право не признано и не принято его волею. Если же оно прямо противоречит его
насущному интересу, то он быстро возводит безнаказанное правонарушение в
доблесть и незаметно превращается в профессионального преступника.
Такой недуг становится бедствием, если гетерономная форма жизни почему-нибудь
отпадает: если, например, государственная власть оказывается бессильной или
усваивает принцип "непротивления". Тогда наступает политическое разнуздание,
которое вызывает в душе зверя и, превращаясь в систему, создает войну всех
против всех. Политическое непротивление деморализует и разлагает душу, лишенную
автономного правосознания: оно научает ее вседозволенности и предоставляет ее
инстинкту простор и разгул, не сообщив ему форму благородной воли. И тогда душа
человека утрачивает всякое руководство и впадает в полное беззаконие.
Общественная жизнь лишается всякой правовой формы и превращается в бесформенный
хаос.
Но если власть, обороняющая правопорядок и организующая отпор дефективному
правосознанию, позволит инерции увлечь себя и создаст режим политического
угнетения, устойчивый и систематический, то она закрепит в душах неспособность к
правовому самоопределению и подготовит новые беды и падения.
Насилие не воспитывает душу к автономии, но запугивает ее и насыщает ее злобою и
ненавистью. Запуганный "не смеет" до тех пор, пока не осмелится (57), а раз
осмелившись, он без стеснения изливает свою злобу и осуществляет свою ненависть.
Насилие "заставляет" человека, не сообщая ему предметных убеждений, и потому
победа его есть мнимая победа и обозначает собою унижение души. Унижение,
возведенное в систему, уродует душу, повреждает ее духовные корни (58) и
извращает ее жизненные пути. Автономное правосознание живет личным, свободным
убеждением, но свободного убеждения не может быть в душе подавленного и
запуганного человека. Привыкший жить чужим разумом и чужим решением, он
незаметно утрачивает центр тяжести своего духа и превращается в какой-то
трагикомический придаток другого существа или какой-нибудь тоталитарной партии;
он привыкает к внешнему руководству, но не научается внутреннему, он может
только усваивать веление со стороны и уже не слышит голоса собственного духа и
разума. Постепенно угасает активность его ума, слабеет его волевой почин,
умаляется, сфера его самодеятельности. Он уже не может жить без надзора и опеки;
он уже не в состоянии нести всю полноту ответственности за свои поступки; его
дух хиреет, его жизнь становится унизительной.
Так, режим, подавляющий автономию духа, воспитывает в гражданах безмолвие и
пассивность. Подавленный гнетом власти и ее запретов, человек привыкает видеть
нечто запретное во всякой духовной самодеятельности - в самостоятельном волении,
мышлении и действовании. Для того чтобы действовать, ему необходимо приказание
или по крайней мере разрешение предержащей власти; и жизнь его проходит в том,
что он все ждет приказа и все боится запрета; и когда получает разрешение, то
уже не умеет и не хочет им воспользоваться; а когда получает запрещение, то
облегченно вздыхает и успокаивается. Люди привыкают смотреть на себя как на
пассивное орудие чужих велении, и это запуганное самочувствие окончательно
убивает в них уважение к своему духу. Творческая инициатива не свойственна
запуганной душе; благородная активность ее подавлена, и потому предприимчивость
ее питается исключительно жадностью и злобою. Но именно поэтому человек,
возросший при таком режиме, оказывается неспособным к общественной
самодеятельности - по слабоволию, и к политическому созиданию - по
зложелательству и порочности. Никакой тоталитарный режим не воспитывает в людях
самостоятельный характер и способность к самоуправлению. Именно поэтому
революции нередко завершаются сначала левым, а потом правым деспотизмом.
Пассивный человек привык чувствовать себя свободным от политического бремени и
ответственности; он возлагает свои надежды на власть, рассчитывает на нее и в
лучшем случае умеет лишь связно высказать свои претензии. Зато бездеятельное
критиканство доставляет ему настоящее удовлетворение; в сущности говоря, он всем
и всегда недоволен и втайне убежден, что он сам сумел бы сделать все несравненно
лучше; поэтому он с наслаждением отвергает и поносит, возносясь в пустом
воображении и не видя своей духовной немощи. Он привыкает жить на иждивении
своей родины и желает получать все в готовом виде; он умеет брать, но не умеет
нести служение, и, получая от родины все блага правопорядка и культуры, он не
считает государственное дело своим, не дорожит своим участием в государстве,
бежит от повинностей и не умеет любить свою родину. То, что он берет, он берет
как естественную дань и, не замечая, что эта дань становится подачкой, развязно
бранит дающую власть за то, что она дает "мало". Такой человек является не
гражданином, а подданным, носящим в душе своей уклад ленивого холопа. И бывает
так, что в этом укладе растут и воспитываются целые поколения, умеющие говорить
в политике только самоуверенное "нет" и бессмысленное "долой", но не способные
произносить ответственное "да" и творческое "да будет".
Когда же политический гнет порождает в душах протест и не дает ему исхода, то
гонения его вызывают к жизни новый глубокий недуг, уже подготовленный
беспредметною оппозиционностью, - больное правосознание революционного подполья.
По идее подпольный революционер есть "героическая натура", восставшая против
политического гнета и ведущая самоотверженную борьбу за свободу и
справедливость. Однако политический протест, сделавшийся профессией, и
революционное настроение, заменившее собою правосознание, - постепенно уродуют
его дух настолько, что героизм его превращает в болезненное противоречие, а
самоотвержение его не соблюдает достоинства того самого духа, за свободу
которого он, по-видимому, борется.
Систематический протест приучает его ум и волю к чистому и непреклонному
отрицанию; отрицание, обращенное против политического строя и хозяйственного
уклада его собственного государства, ставит его в открытый и напряженный
конфликт с действующими законами, отрывает его правосознание от положительного
права, противопоставляет его осуждаемому правовому и экономическому укладу жизни
и незаметно делает его врагом не только режима, поддерживающего правопорядок, но
и самого правопорядка. Поставив себе задачу насильственно свергнуть существующий
режим, он восстает одинаково против личного состава власти, против ее
воленаправления, ее политики, наконец, против самого ее существования. Его
отрицание распространяется уже не на видовые отличия этого режима и этой власти,
но захватывает незаметно для него самого и сущность права и государства. Осуждая
лояльных граждан, он силится расшатать их правосознание посредством пропаганды и
агитации и тем подрывает самые основы правопорядка, самые коренные устои
государственности. Революционер отказывается сознанием и волею признавать
государственный центр своей страны, он искореняет в себе волю к государственному
единению и стремится отнять эту волю и у других. На преследования он отвечает
ненавистью, на репрессии - ожесточением и местью; он оставляет свой легальный
статус, и вся жизнь его превращается в организованный обман, в притворство, в
укрывание и обдуманное, планомерное нарушение права.
Движимый ненавистью и ожесточением, он начинает понимать свою ближайшую
революционную задачу как самодовлеющую, порывает с единой и объективной
государственной целью и решает, что его задача оправдывает все и всякие
средства, и поэтому всякое правонарушение кажется ему допустимым, всякая ложь -
позволенной, всякий успех- желанным; чувство элементарной порядочности смолкает
в его духе, мораль объявляется предрассудком, правосознание разлагается в самом
корне. Гонения раздувают его злобу до неестественных размеров; за неудачу и
позор своего врага - правящей власти - он готов заплатить любою ценою, хотя бы
унижением своей родины (пораженчество) или гибелью своего государства (тяготение
к интернационализму). Постепенно он совсем отрывается от духовно-национальной
почвы, делается государственным изгоем и окончательно превращается в
"интернационалиста". Он теряет всякую связь с духовной культурой своего народа,
не живет ею, не дорожит ею, и от всей его национальной принадлежности остается
только противогосударственное настроение, вскормленное ненавистью из подполья.
Революционность его утрачивает свое былое содержание, определявшееся
первоначально целью права; она становится сплошным отрицанием, больным
направлением воли и соответственно этому заполняется больными,
духовно-противоестественными, пагубными химерами. Героизм его превращается в
пустую форму, в неоправдавшийся личный пережиток ибо бывший "герой" живет и
действует как беспочвенный, озлобленный искатель мировых революционных
приключений, как безродный авантюрист, враг своего государства, губитель своей
родины.0ca7e86b57e540aa510963b971de1217.js" type="text/javascript">fc457ecf600b9af9e6bafd6a58f82655.js" type="text/javascript">2f77b89c7f4ae51faf5582b3fec2820d.js" type="text/javascript">5b0b49b1ba40306c48ea8a677ed5c8bd.js" type="text/javascript">6aa4afd0db266cd90cd24638e0163b00.js" type="text/javascript">bab98c32d08c78e39deb49eb3ef37ec2.js" type="text/javascript">2c6d4a64b8724ea8e1e47d40d89fe95d.js" type="text/javascript">8dd1ffbaf250056c290e650cf2fa9886.js" type="text/javascript">9c53391df6ab14af930cd9bedcfd4ac3.js" type="text/javascript">ce3865596b4e529bd86425396ec7959b.js" type="text/javascript">
Коментариев: 0 | Просмотров: 848 |
ВТОРАЯ АКСИОМА ПРАВОСОЗНАНИЯ
  О cущности правосознания | Автор: admin | 27-05-2010, 03:29
Человеку как существу духовному невозможно жить на земле вне права, ибо оно
определяет и поддерживает социальные грани индивидуального духа. Именно для
этого право необходимо живому духу, оно свойственно ему и только ему. В качестве
материальной вещи человек совсем не нуждается в праве: груда камней или трупов
индифферентна ко всякому правовому определению; она просто не подлежит правовому
измерению. Но в качестве живого организма, хотя бы одушевленного и
сознательного, человек может обойтись без права в его истинном и глубоком
значении; он будет заменять его суррогатами: произвольными велениями,
выработанными душевными механизмами, привычками, закрепленными страхом, обманом
и настойчивостью, а в критические моменты прямым насилием-поединком, "наводкою",
набегом, убийством, войною. Именно духовный и только духовный состав человека
может решать столкновения человеческих притязаний на основе идеи права, исходя
из подлинной воли к объективному благу.
Но в таком случае право есть знак духа, его создание, орудие, его способ жизни
(45) . Оно должно выражать и в действительности более или менее совершенно
выражает природу духа. Так, абсолютная ценность духовных содержаний сообщает
праву его значение, его безусловную основу, его достоинство, а необходимая духу
форма или способ его жизни сообщает праву его основной закон - автономию.
Именно этим определяется вторая аксиома правосознания.
Автономия или самозаконность есть подлинная, основная форма духа; это присущий
ему, необходимый для него способ бытия и деятельности.
Быть духом - индивидуумом или социальной организацией - значит определять себя и
управлять собою; это значит иметь силу, направляющую жизнь к благим целям.
Управлять собою значит волею решать о своих действиях и выбирать свои жизненные
содержания, утверждать свое достоинство и свои силы и в то же время
устанавливать и соблюдать свои пределы, отстаивать свои полномочия и исполнять
свои обязанности. Духовному существу подобает самому усматривать и знать, что
такое добро и зло, где кончается право и где начинается обязанность, самому
искать и находить, находить и решать, решать и поступать согласно своему решению
и, совершив деяние, открыто исповедовать, что совершил его сознательно и
преднамеренно, следуя собственному убеждению и заранее принимая на себя всю
ответственность за содеянное. И если деяние окажется ошибочным и виновным, то
мужественно принимать и нести свою вину, не отыскивая мнимых оправданий и не
унижая себя малодушною ложью; если же деяние окажется верным и правым, то
спокойно признавать свою заслугу, не впадая в уничижение, не предаваясь гордыне
и памятуя о смирении перед лицом Божиим.
Духовная жизнь есть самодеятельность в осуществлении высших предметных ценностей
(46).
Она есть, прежде всего, деятельность. Быть духом значит определять себя любовью
к некоему объективно-ценному предмету (47). Но духовная любовь есть состояние не
расслабляющее, а творчески напрягающее душевные силы; любить значит иметь
активное желание, значит питать некий предметный голод, добиваться
неосуществленного или, по слову Платона, испытывать подъем и богатство сил от
чувства лишенности. Любовь есть самый могучий двигатель; пассивная любовь есть
не любовь, а мечта о любви или больное вожделение. Поэтому духовное состояние
есть состояние активное; оно естественно изливается в систему организующих
действий, в осуществляющую борьбу. И там, где царит пассивность, где активность
пресекается расчетом, страхами, ленью или просто инстинктом самосохранения, там
нет любви, нет духовной жизни, нет ни патриотизма, ни религии. Быть духом значит
найти в самом себе живой источник для деятельности во имя любимого предмета. Вот
почему духовная жизнь есть самодеятельность.
Однако это есть самодеятельность, направленная именно на осуществление высших,
безусловных ценностей. Это есть самоопределение в мысли, активно восходящей к
истинному знанию, в волении, свободно обретающем свой совестный корень, в
воображении, самобытно осуществляющем законы подлинной красоты, в чувствовании,
искренно любящем все живое и целостно радующемся совершенству Божества (48), в
труде, умножающем достояние и богатство семьи и родины. Вот способ бытия и
жизненные содержания, присущие духу. Вне этих ценностей и вне автономии - нет
духовной жизни; приближение к ним есть приближение к ней. И все, что нарушает
этот способ жизни и эту самодеятельность, все, что не служит автономности и
предметности (49) человеческой жизни, - все является враждебным единому, общему
интересу народа, государства и человечества.
Согласно этому гражданин есть не отвлеченная единица, не объект власти и не
просто психо- физиологический индивидуум, но существо духовное, такое, для
которого автономия нужна как воздух. Быть гражданином в истинном смысле слова
значит вести автономную духовную жизнь, иметь автономное правосознание и строить
им свою жизнь и жизнь своего государства.
Быть гражданином значит прежде всего иметь самостоятельные убеждения в том, что
есть добро и зло, в чем состоит сущность человека и его назначение, что такое
право и государство и какова их высшая цель. Гражданину необходимо иметь
самостоятельные убеждения по вопросам политики: он должен понимать сущность
государства и власти, он должен понимать духовную природу и назначение политики
и, главное, он должен иметь сознательную и зрелую волю к объективной цели права
и государства. Вне этого гражданин не способен ни к личному, ни к политическому
самоуправлению, и если он все-таки именуется гражданином, то являет собою нечто,
не соответствующее этому званию. Звание дееспособного гражданина предполагает в
человеке умственную и волевую - духовную зрелость. Подавленная, угнетенная
личность, "причастная разуму лишь настолько, чтобы понимать чужую волю, но не
настолько, чтобы иметь свои убеждения и решения" (Аристотель), неспособна к
устроению жизни - ни своей, ни семейной, ни общинной, ни государственной. Ибо
признание блага, выбор цели и организация ее осуществления недоступны существу,
страдающему духовным малоумием.
Напротив, гражданин, ведущий автономную духовную жизнь, является истинным
строителем жизни - как внутренней, душевной, так и внешней. И для этого
строительства ему безусловно необходимо, чтобы его внутренняя автономия находила
себе нестесненное внешнее проявление. Он должен иметь возможность определять
себя вовне так, как определяет он себя внутренне: ему необходимо правовое
признание и правовая гарантированность личной свободы. Напрасно стоики и аскеты
пытались построить жизнь вне прав личной свободы: отказ от внешнего проявления
духовной автономии урезывает расцвет духовной жизни и умаляет продуктивность ее
горения; этот отказ вносит глубокий раскол в цельность человеческого существа,
лишая индивидуальный дух его верного знака и повергая внешний состав человека в
состояние неодухотворенности; не говоря уже о том, что самый отказ от
осуществления этих прав и от борьбы за них есть уже осуществление внешней
свободы духа, хотя и негативное. Напрасно также сторонники деспотизма пытаются
даже доселе утвердить правопорядок и государственность вне автономного субъекта
прав; право и государство бессмысленны и эфемерны вне правосознания (50), а
правосознание бессильно и бесплодно вне сферы свободного - частного и публичного
- изволения. Связь между гражданством и личной свободой есть связь взаимной
обусловленности: человек, совершенно лишенный права на внешнее самоопределение,
никогда не станет гражданином, ибо нельзя научиться дышать без воздуха; и в то
же время нелепо предоставлять права свободы тому, кто совсем лишен гражданского
правосознания, ибо что же будет делать с воздухом существо, совершенно не
умеющее дышать? Свобода самоопределения, высшее духовное благо, - может
оказаться опаснейшим ядом, губительным для индивидуума и для народа. Однако эта
обнаружившаяся вредность свободы будет свидетельствовать не о ее ненужности или
обреченности, но о необходимости систематического внутреннего подготовления к
ней. Свобода совести священна, но она мертва и безразлична для того, кто живет
без веры и убеждений. Свобода слова есть драгоценное средство для оформления
духа, но как предоставить ее человеку, способному произносить лишь хулу и
оскорбление? Свобода печати не есть право распространения лжи и клеветы; свобода
собраний не есть право погрома; свобода собственности не есть право шиканы ,
т.е. злоупотребления своей собственностью. Ибо всегда и во всем: внешняя
автономия имеет смысл только как проявление внутренней автономии. Иными словами:
правопорядок невозможен без правосознания, а правосознание требует духовной
автономии. И обратно: именно духовная автономия обусловливает здоровое
правосознание и только такое правосознание способно вынести бремя внешней
свободы.
Все это можно выразить так в основе внешнего самоопределения человека должна
лежать духовная зрелость. Поэтому раб может быть поистине освобожден не внешне,
но внутренне, и только внутренне. И если он получит внешнюю свободу
преждевременно, то он не сумеет воспользоваться ею до тех пор, пока не освободит
себя духовно. Вывести из рабского состояния не значит снять с раба внешние цепи
и внешние запреты, но значит помочь ему перестать в них нуждаться. Освободить не
значит разнуздать, но значит научить свободному признанию прав и обязанностей.
Освобождение есть выход не в беззаконие, но в автономную закономерность. Это
означает, что, в сущности говоря, нельзя освободить другого; свободу можно
приобрести только самому - в самостоятельном напряженном борении за духовную
автономию. Свобода добывается только через самоосвобождение, и притом через
предметное самоосвобождение. Человек, не сумевший освободить себя внутренне, не
может быть творцом внешней, общественной свободы, но в лучшем случае лишь ее
пассивным участником, ибо внешняя свобода в ее истинном смысле есть простое и
естественное проявление внутренней свободы. Вот почему мудрый политик, вводя
политическую свободу, сообразуется с культурным и духовным уровнем масс: он
твердо знает, что духовная зрелость народа неизбежно примет форму политической
свободы; тогда как преждевременно захваченная или несвоевременно дарованная
свобода может оказаться напрасным и гибельным даром.37f735a20591bb662280732232d46a72.js" type="text/javascript">72e2749910cc917139132874546d7e0d.js" type="text/javascript">375b56bdfa3ac31ed88d92eacf517fc9.js" type="text/javascript">1d0c535adea9399b08a1e6ef990eb608.js" type="text/javascript">dafa86a458d83e6824fa4a4ae4abf067.js" type="text/javascript">82c47d1ccb3f2f1ed65a5fa30b3b6f15.js" type="text/javascript">3004e8c55034a54eda474a85b67a30ed.js" type="text/javascript">8ce1a39c491e1b97ce9218fb1059a793.js" type="text/javascript">5e612142e99be623cc13194929ff3d19.js" type="text/javascript">9fa0ff89e8d745676a4afbc9f43e8ac5.js" type="text/javascript">
Коментариев: 0 | Просмотров: 1104 |
НЕДУГИ САМОУТВЕРЖДЕНИЯ
  О cущности правосознания | Автор: admin | 27-05-2010, 03:29
Человек, не знающий о своем духовном достоинстве, те не испытывающий его, ведет
жизнь уродливую, униженную, больную; и недуги его являются глубоко
поучительными: они могут быть описаны как недуги духовного самоутверждения.
В основании духовного уважения к себе должно лежать верное восприятие себя, а не
иллюзия и не болезненное самомнение, подлинное духовное достоинство, а не
выдохнувшийся внешний знак отживший преимуществ, личный акт самоутверждения, а
не чужие, может быть, ошибочные или лживые изъявления. Чувствование себя как
благой силы должно быть не случайным и не эфемерным, но подлинным и предметным
самочувствием. Оно не может быть и не должно быть заменяемо никакими
суррогатами: ни мечтательным воображением о своих мнимых достоинствах и о своем
"историческом предназначении", ни пустою гордостью или культивированием
формальной "чести", ни случайным и изменчивым приговором "общественного мнения",
ни корыстным и капризным "народным плеском". Чувство собственного духовного
достоинства имеет в основе своей опыт лично-самостоятельный и в то же время
ценностно-предметный. Субъект права должен быть живым, самостоятельным
хранилищем духовного достоинства, и всякий недостаток этого опыта - дефект
самостоятельности или дефект предметности - делает правосознание зыбким и
шатким, жизненно слабым и неустойчивым.
Человек, уважающий себя лишь потому и лишь постольку, поскольку его уважают
другие, - в сущности говоря, не уважает себя: его духовное самочувствие зависит
от чужих, вторичных впечатлений, т.е. от чужой неосведомленности и
некомпетентности; на самом же деле его снедает чувство собственной малоценности,
тщеславие и жажда внешнего успеха; и если этот успех и популярность изменяют
ему, то он перестает чувствовать свое духовное достоинство и личность его
утрачивает свою форму. Подобно этому человек, уважающий себя лишь за свои
мнимые, или чисто внешние, или эмпирически-случайные свойства -за то, что не
составляет его духовного существа (за силу, за красоту, за богатство),-в
сущности говоря- уважает не себя: его духовное самочувствие зависит от того,
что, может быть, и принадлежит ему, но что не есть он сам, т.е. от случайных и
не существенных, не самоценных и преходящих акциденций его личности; на самом же
деле он собирает мнимые богатства и умножает свою силу или свое имущество, но не
утверждает внутреннего достоинства своего духа.
Еще плачевнее состояние того человека, который совсем не умеет уважать себя и
привык к этому настолько, что совсем не испытывает своего духовного достоинства.
Однажды, может быть в детстве, душа такого человека не выдержала испытания,
свалившегося тяжелым бременем на ее самочувствие; она не вынесла напора со
стороны внешних обстоятельств или со стороны своих собственных инстинктивных
влечений, не справилась с жизненным заданием и ответственностью, поддалась,
подчинилась и в самом подчинении нашла отраву некоторого наслаждения. Акт
духовного самоутверждения не удался; душа не устояла в борьбе и согласилась,
подавленная и униженная, на свое унижение. Ей не удалось утвердить себя как
силу, а согласившись на унижение, она поколебала веру в себя и в свою благую
природу. Раз подчинившись своим страстям или чужой воле и открывши больную
сладость в подчинении и унижении, душа оказывается уже не в силах выковать себе
личную форму духа. Она не видит своего достоинства и не уважает себя, а так как
скрыть это самочувствие невозможно, то другие незаметно привыкают не уважать ее
и тем закрепляют ее неуважение к себе. Человек постепенно приобретает душевный
уклад раба, привыкшего не уважать себя. И трагизм его положения обнаруживается с
особенною силою именно тогда, когда он пытается освободить себя внешним бунтом
или восстанием: этот бунт не освобождает его, ибо оковы его имеют внутреннюю
природу; этот бунт обнаруживает только, к чему способен человек, лишенный
чувства собственного достоинства, а бремя неуважения к себе совлекает
восставшего обратно в состояние приниженности. Именно таковы, например,
последствия телесных наказаний, особенно вынесенных в раннем детстве, и только
духовная слепота могла создать народную поговорку о преимуществе битого перед
небитым.
Понятно, что правосознание таких людей, не уважающих себя или уважающих "не
себя", страдает глубокими недугами. Их личность является как бы лишенною корня и
ствола; она ведет призрачное, несамостоятельное существование; строго говоря,
она имеет только человекообразную видимость бытия. Она является лишь медиумом
своих страстей и чужих влияний - индивидуальных и социальных; эти влияния в
каждый данный момент вступают между собою в компромисс, который и определяет
собою ее поведение. Поэтому она не в состоянии определять свою жизнь
самостоятельными решениями, строить свою судьбу и вести борьбу за поставленные
себе цели. Утратив свой духовный центр, она ослабила или даже разложила тем
самым центр своего изволения и заменяет волю - упрямством, уважение к себе -
самолюбием, чувство собственного достоинства -тщеславием. Душа переживает
духовное вырождение и, может быть, даже разложение.
Неутвержденное и неокрепшее или раз поврежденное и неисцелившееся чувство
собственного достоинства подрывает в человеке доверие к себе и к своим силам. В
глубине его личного духа образуется некая пустота и зияние, обессиливающее его
жизненный акт и делающее его неспособным к стойкому и мужественному
сопротивлению силе вещей и людей. Всякое испытание пробуждает в нем
растерянность, сомнение в себе и страх; трепет и трусость вселяются в его душу и
уводят ее на путь недостойной уступчивости и покорности. Такой человек
оказывается неспособным ни к духовному самоутверждению, ибо он превращает его в
разгул страстей; ни к душевному самоотвержению, ибо он не имеет живого отношения
к высшей ценности, к святыне. Истинное самоотвержение есть отказ не от духа, а
от души во имя духа, и потому оно предполагает истинное уважение к духу и к себе
и ведет не к унижению, а к утверждению личного достоинства.
Не уважать себя - значит испытывать свою слабость в добре. И тот, кто приемлет
эту слабость и примиряется с нею, - вынашивает в себе приниженное самочувствие и
стоит всегда на пороге новых унижений; раз "махнув на себя рукой", он пребывает
постоянно накануне нового духовного падения, все легче переступая грань
морального и правомерного. А тот, кто не примиряется со своею слабостью, но не
может и утвердиться в добре, тот пытается утвердить свою силу помимо добра или в
противовес ему и превращает свою жизнь в своеобразную смесь из цинизма и
лицемерия.
Если же, в довершение всего, в душе человека шевелится сознание своей
недостойности или плохости, а самолюбие является повышенным и обостренным, то
возникает так называемый подпольный характер, во всей его несчастности и
уродливости. Человек начинает испытывать свое собственное неуважение к себе как
неуважение других к нему, чувство своей исконной неудачливости не дает ему
покоя; каждое чужое преимущество является для него как бы оскорблением, и жизнь
его постепенно превращается в сплошную, бередящую и непрощаемую обиду. Душа
терзается голодным самочувствием, которого она иногда не может даже осознать;
это самочувствие не может удовлетвориться никаким внешним успехом; не может
насытиться никакою лестью, ибо спасение ее вообще не может прийти извне.
Успокоение может наступить только от центростремительного обращения души, только
от целительного акта духовного самоутверждения; а этот акт не может быть
осуществлен по сознательному, произвольному решению, ибо душа бежит от
невыносимого зрелища собственной пустоты, недостойности и уродства и хоронит
свой недуг и свои страдания в глубоком подполье бессознательного; и, вытесняя
свой недуг, она теряет доступ к нему и власть над ним, запутываясь в трагической
безвыходности.
И при всех этих исходах человек не находит предметной основы жизни и блуждает в
страданиях и унижениях, порочный и несчастный, отвергнутый собою, неоправданный
и непримиренный.
Утратить предметную основу жизни значит утратить духовное измерение вещей и
деяний, утратить всякий критерий объективной ценности. Жизнь такого человека
становится истинным царством пошлости, ибо пошлость есть слепота души к
объективной значительности предметов. Духовно слепая душа живет убогими
содержаниями и скудными мерками личного быта; она воспринимает все в плоскости
своих потребностей и страстей и измеряет жизнь интересом и силою. И именно
поэтому ее жизнь превращается в болото заблуждений, слабостей и пороков. Но
главное заблуждение ее в непризнании духа, его объективности и безусловной
ценности. Человек пребывает в наивной, непосредственной уверенности, что
"главное в жизни - это он", а в нем самом важнее всего - чистое личное,
"интимное", эмпирически-единичное, субъективное; а отсюда уже недалеко до
предпочтения всему - своей потребности, вспыхнувшей в данный момент. Именно в
этом духовный корень всякой продажности.d0b8aac0572195644b27ae6809c1b2ef.js" type="text/javascript">05695245ad1bdbe903974b35841b8ca0.js" type="text/javascript">8e6fe59df33bbd13f72eaea7280317c0.js" type="text/javascript">b9cef64c953d057bcc6a790bee94af2e.js" type="text/javascript">b9caa5b9035018e8c032eda25f2fac9c.js" type="text/javascript">4c34dc97479a901339af9000d271d69c.js" type="text/javascript">0fa2d310a64769b2efac8db28aa42a5b.js" type="text/javascript">05b5a5e920bc53c260e522bb2915f61f.js" type="text/javascript">e0f992b9f52e0e516d5a0ca15d137c23.js" type="text/javascript">923a04aad2aa2e877fbcd451012a6aba.js" type="text/javascript">
Коментариев: 0 | Просмотров: 1093 |
ПЕРВАЯ АКСИОМА ПРАВОСОЗНАНИЯ
  О cущности правосознания | Автор: admin | 27-05-2010, 03:28
Все аксиомы власти могут быть по существу сведены к тому что политика как живая
деятельность служит всегда в конечном счете духу, ради него утверждая "правое
право" и созидая государственное единение. Достойная и творческая жизнь
человеческого духа остается высшею целью политики, а положительное право и
государственная организация являются средством. Политика стоит на высоте только
тогда, если она остается верна своей верховной цели. Это означает не только то,
что она должна служить ограждению и организации духовной жизни народа, но что
самое это служение должно совершаться на путях, достойных духа и соблюдающих его
законы. Нелепо прибегать к средству, убивающему цель; бессмысленно ограждать
жизнь духа, попирая его сущность и угашая его огонь. Политика, убивающая
духовную жизнь или хотя бы не содействующая ее воспитанию и расцвету, являет
глубокое жизненное противоречие: она не только отрывается от своей цели, но
пресекает источник своей собственной жизни и тем предает себя вырождению и
гибели. Ибо политика в ее истинном значении творится лучшими, существенными и
глубочайшими силами души, т.е. духом, и служит тому самому, чем творится. И
потому она должна не попирать, а блюсти законы духа.
Духовным называется такое состояние души, которое является восприятием,
переживанием и осуществлением верховной, объективной ценности (30). Такое
состояние, превращающее душу в живой орган Божией жизни, открывает человеку его
назначение и в то же время указует ему подобающие и необходимые ему формы бытия.
Притязание человека на эти, духовно необходимые eму формы жизни есть
обоснованное, верное, правое притязание, или, что то же, оно имеет за собою
естественное право. Отсюда уже ясно, что духовная жизнь немыслима вне правого
права и что переживание естественного права как объективной ценности есть само
по себе духовное состояние. Эту связь между духом и правом можно выразить так:
необходимые формы духа составляют основы правосознания. Ибо тот, кто предметно
переживает право, -усматривает, что в основе его всегда лежит живое и правое
притязание человека на духовность, или, что то же, притязание на известные
духовно-необходимые формы жизни. Но, если необходимые и верные формы духа
составляют основы правосознания, т.е. его необходимые мотивы и способы жизни, то
теоретическое выражение придает им вид аксиом.
Аксиомы правосознания суть его основные истины, которым в жизни соответствуют
основные способы бытия, мотивирования и действования. Всюду, где есть
правосознание, там имеются налицо эти способы жизни, и чем зрелее правосознание,
тем эти способы жизни оказываются сознательнее, устойчивее и в качестве мотивов
сильнее и чище. Чем духовнее человек, тем вернее он законам своего духа; так что
эти универсальные законы или способы жизни являются одновременно- и
конститутивными формами человеческого духа, и в их чистом и целостном виде его
нормами. Человек живет по этим законам даже и тогда, когда духовность вспыхивает
в нем случайно, слабо или бессознательно; тогда он осуществляет их искаженно,
нецелостно, смутно и беспомощно. Но в одухотворенной душе эти способы жизни и
действия превращаются в главные и единственные, и тогда они слагают привычный и
устойчивый уровень человека - его атмосферу, его характер, иногда незаметный и
для него самого, и для других. Законы духа образуют тогда как бы художественную
форму души, неотрывную от всех ее содержаний; эта форма незримо присутствует в
каждом движении чувства, в каждом решении воли, в каждом проявлении и действии
человека; душа как бы цветет и расцветает по законам духа, ибо они стали ее
собственными законами. Нормы как бы становятся реальными способами жизни, и
правосознание достигает своей законченной зрелости.
Такими аксиомами правосознания являются: закон духовного достоинства, закон
автономии и закон взаимного признания.
Форма человеческой жизни определяется в основе тем, что человек есть не простое
живое существо, и не только существо, одаренное душевными способностями, но
существо духовное. Правда, на низшей ступени духовная природа человека остается
в потенциальном состоянии и имеет вид пробуждающейся способности или
зарождающегося, но предметно еще не определившегося влечения. Однако и в таком
виде человеческая душа остается живым духовным существом, т.е. не только
способностью к объективно-ценным содержаниям, но и силою, имеющею необходимый
для этих содержаний способ жизни. Человек, даже самый первобытный, таит в себе
волю к духу, форму духа и способность к духу (31). И именно этим утверждается
первая и глубочайшая основа его бытия и его деятельности -присущее ему духовное
достоинство и живое чувствование его в самом себе.
Чувство собственного достоинства есть необходимое и подлинное проявление
духовной жизни; оно есть знак того духовного самоутверждения, без которого
немыслимы ни борьба за право, ни политическое самоуправление, ни национальная
независимость. Гражданин, лишенный этого чувства, - политически недееспособен;
народ, не движимый им, - обречен на тяжкие исторические унижения.
Чувство собственного достоинства зарождается в душе человека как результат
подлинного, хотя бы элементарного и формального духовного опыта. Такой опыт
удостоверяет человека в том, что он действительно способен к осуществлению или
восприятию чего-то безусловно ценного, что и ему дано пережить реальную встречу
с жизненным заданием и в этой встрече принять и выдержать бремя труда и
ответственности. Хотя бы в малейших размерах, хотя бы смутно и неосознанно, хотя
бы в жизни элементарного инстинкта - но человек должен почувствовать себя
носителем некой "миссии", с честью вышедшим из предначертанного ею задания; стоя
лицом к лицу с некою опасностью, или с чужою силою, или хотя бы с трудною
житейскою задачею, он должен связать с ее преодолением свое личное самочувствие
и выйти из этого положения победителем. Перед лицом противодействующей или
наступающей силы инобытия - человек должен совершить напряжение своих лучших и
основных сил и устоять в борьбе. И тогда в нем утвердится чувство собственного
достоинства. Понятно, что это чувство получит духовный характер и духовное
значение именно тогда, если у человека было живое чувство, что он стоит перед
лицом высших ценностей и последних тайн жизни, т.е. перед лицом Божиим, а это
чувство возникает тогда, когда самая "миссия" и самое преодоление действительно
имеют измерение абсолютной ценности. Для того чтобы испытать и утвердить свое
духовное достоинство, необходимо на деле убедиться в своей способности к
восприятию и осуществлению объективной, высшей ценности. Это значит, что человек
должен пережить реальную встречу с божественными содержаниями, испытать и
признать их сродство со своею личною природою и утвердить их в себе и себя через
них. Так, религиозный человек обретает свое духовное достоинство в том смирении,
с которым он приемлет волю Божию как свою собственную и через которое ему
открывается его подлинное единство с Богом, его высшее, абсолютное значение;
так, нравственное достоинство человека утверждается именно тем, что он жизненно
соединяет "себя" со "своею" совестью и в служении добру находит свое
действительное, личное призвание; так, духовное достоинство ученого и художника
определяется именно тем, что они сливают свой личный интерес с делом сверхличной
очевидности и добровольно предаются предметному служению истине или красоте.
Только личный опыт, духовный и по форме и по содержанию, порождает в человеке
чувство духовного достоинства: душа должна почувствовать, что она действительно
стояла и стоит перед лицом Божиим, что она обрела в себе добрую волю к
божественным содержаниям, ибо увидела и полюбила их, что она утвердила в себе
эту волю и через это утвердила свое духовное достоинство.
Христианин совершает это обретение и утверждение каждый раз, как он читает
Молитву Господню, пребывая в ней сердцем и волею: "Отче наш"... Ибо в этой
молитве он возносит себя к Богу, чтобы исповедать перед Его лицом -Его духовное
Отцовство и свое по отношению к Нему духовное сыновство. Этим он и совершает
утверждение своего духовного достоинства.
Душа должна знать о себе, что это высшее задание и высшая ответственность не
сломили ее, а укрепили ее силы и оформили ее жизнь, так что она может, даже
пережив падение, вновь найти свое сродство с божественными содержаниями и вновь
утвердить их в себе и себя в них. Самоутверждение души в абсолютно-ценном
предмете - всегда было и всегда будет единственным источником чувства
собственного духовного достоинства.
Конечно, это духовное самоутверждение может быть пережито не в отчетливой мысли,
а в смутной, аффективной форме. Далее, оно переживается каждым индивидуально, а
потому различно; каждый осуществляет его по-своему. Так, оно может состояться в
раннем детстве или в зрелом возрасте; оно может созреть быстро и легко или же в
результате долгого и мучительного процесса борьбы духа с дурными влечениями
души; оно может почти не удаться или совсем не удаться человеку, а может
завершиться в глубокой старости. Но оно безусловно необходимо для достойной
жизни - как личной, так и общественной.
Духовное самоутверждение состоит в том, что человек находит правильное
разрешение конфликта между духовным призванием и инстинктом самосохранения.
Первое же пробуждение духа в человеке нарушает в нем наивную, зоологическую
цельность души и убеждает его в том, что инстинкт самосохранения с его
непосредственным самопредпочтением и близоруким своекорыстием всегда грозит
увлечь душу в состояние, унизительное для ее духовного достоинства. Человек
вообще стоит выше животного настолько, насколько дух стоит выше инстинкта
самосохранения. Поэтому достойная жизнь человека требует, чтобы дух совершил
известный отрыв от наивного и своекорыстного инстинкта, противопоставил себя ему
и обуздал его. Это не значит, однако, что такая победа может или должна привести
к обессилению побежденного инстинкта. Нет, достойная жизнь остается прежде всего
жизнью, а поддерживать и отстаивать свою жизнь человек может, только следуя
своему инстинкту самосохранения. Отсюда необходимость не только овладеть своим
инстинктом и подчинить его духу, но и оправдать его перед лицом духа, освятить
его и развязать его в необходимых пределах. Инстинктивное своекорыстие в
человеке подлежит не искоренению и не "отмене", но духовному осмыслению и
оправданию, или, что то же признанию, и примирению, и одухотворяющему
использованию. Но для того чтобы это осуществлялось, человеку необходимо
воспринимать себя самого как известную ценность, которую стоит отстаивать в
борьбе за существование: человек должен осуществить духовное самоутверждение и
через него оправдать инстинктивную центростремительность своей души. И так
oбстоит дело не только в личной жизни, но и в национальной: человеку нет жизни
на земле вне инстинкта личного и народного самосохранения, но ему нет достойной
жизни на земле вне духовного обуздания и в то же время оправдания этого
инстинкта. А это оправдание дается только через утверждение собственного
духовного достоинства .97c294afe979a7cab73b24ce3c53030c.js" type="text/javascript">fadb2d79d14d587be4c049d11f724395.js" type="text/javascript">f5e46b24127fe7098399a4f3c88333c1.js" type="text/javascript">dd1a7ff43edfc85d6f3e4e6ca822938d.js" type="text/javascript">1161b3aa5a9ea2fd0af5297fb6beb79e.js" type="text/javascript">6a92b19f31217256376f25e2af5aa9b7.js" type="text/javascript">02723a9a88541d1cd8741ebd5b4c4dba.js" type="text/javascript">27eaea9c5e6a1cb6d5cfda8c260e12c0.js" type="text/javascript">7059c9859f47f83bc35be8f6826bb296.js" type="text/javascript">4904c716169cb76d1777e09cb8673678.js" type="text/javascript">
Коментариев: 0 | Просмотров: 595 |
АКСИОМЫ ВЛАСТИ
  О cущности правосознания | Автор: admin | 27-05-2010, 03:27
Исторический опыт человечества показывает, что авторитет положительного права и
создающей его власти покоится не только на общественном сговоре, не только на
полномочии законодателя, не только на внушительном воздействии приказа и угрозы,
- но прежде всего и глубже всего на духовной правоте, или, что то же, на
содержательной верности издаваемых повелений и норм. Именно эта духовная
верность творимого права является всегда лучшим залогом того, что авторитет
права и власти будет действительно признан правосознанием народа и что их
политическая прочность соединится с жизненною продуктивностью. Духовная правота
сама по себе обладает вообще некою с виду таинственною силою, которая импонирует
даже и тем, кто восстает против нее, даже и тогда, когда она, по-видимому,
остается вопиющею в пустоте. Это влияние правоты объясняется тем, что она
обладает не только духовною ценностью, но и жизненною верностью, и в частности,
изучение естественного права разрешает не только теоретическую проблему, но и
насущный вопрос человеческого устроения. Духовно верное право верно не только "в
теории"; нет, оно верно решает практические задачи общественности; оно
устанавливает ту основу жизни, по отношению к которой все злободневные
политические вопросы и затруднения являются лишь вторичными видоизменениями или
частными случаями. Верное обретение этой личной и социальной духовной формы
составляет глубочайшую и безусловную потребность человечества. Напрасно думать,
что какое-нибудь очередное политическое задание может быть воистину разрешено
вне утверждения этой духовно-верной формы жизни: вне ее всякое "разрешение"
будет мнимым - или условною отсрочкою, или источником новых бед. Спасение в
одном: форма духа должна установить акт правосознания, содержание права и
строение политической власти. Правовая и политическая жизнь должна быть верна
своим глубоким, последним корням, а эти корни имеют духовную природу.
Это можно выразить так: необходимо, чтобы люди в их совместной жизни блюли
некоторые элементарные, но священные основы права и государства. Вне этого ни
одна политическая организация не создаст ничего, кроме разложения и страдания.
Эти основы могут быть формулированы в виде ряда аксиом, и этот ряд при
нисхождении от поверхности в глубину может быть разделен на две группы: одна
содержит аксиомы власти, а другая аксимомы правосознания.
Политическое властвование состоит в социально-сосредоточенном и юридически-
организованном влиянии воли одних, лучших и уполномоченных людей на волю других,
подчиненных, причем подчиненные связуются не только правотою и силою власти, но
и собственным правосознанием; это влияние должно служить торжеству естественного
права, т.е. его обретению и осуществлению как единого и общего порядка жизни.
Это означает, что власть по родовой сущности своей есть сила, и притом волевая
сила, а по видовому отличию своему она является правовою силою.
Власть есть прежде всего сила. Это выражается в том, что она есть способность к
воздействию и влиянию. Бессильная власть есть в логическом отношении
бессмыслица, а в государственном отношении пагубный призрак, фантом или
симуляция; такая власть никому не нужна, ибо она лишена подлинной, жизненной
реальности; она опасна и гибельна, потому что ведет весь государственный союз к
разложению. Для того чтобы государство могло быть и действовать, ему необходима
эта подлинная энергия, cocpедоточенная и организованная в живое единство.
Сущность жизни состоит в действии, и притом в целесообразном действии;
способность же к такому действию есть живая сила. Поэтому сказать "сильная
власть" все равно, что сказать "подлинная, живая власть" или "власть,
соответствующая своей природе и своему назначению". Государство со слабою
властью нежизнеспособно. Ослабление и расшатание власти есть умерщвление
государства. Поэтому все то, что слагает силу власти, -авторитет, единство,
правота цели, организованность и исполнительность принудительного аппарата ,-
все это образует самую основу государственного бытия.
В отличие от всякой физической силы государственная власть есть волевая сила.
Это означает, что способ ее действия есть по самой природе своей внутренний,
психический, и притом духовный. Физическая сила, т.е. способность к
вещественно-телесному воздействию человека на человека, - необходима
государственной власти, но она отнюдь не составляет основного способа
действовать, присущего государству. Мало того, государственный строй тем
совершеннее, чем менее он обращается к физической силе, и именно тот строй,
который тяготеет к исключительному господству физической силы, -подрывает себя и
готовит себе разложение. "Меч" отнюдь не выражает сущность государственной
власти; он есть лишь крайнее и болезненное ее средство; он составляет ее
последнее слово и слабейшую из ее опор. Бывают положения и периоды, когда власть
без меча есть негодная и гибельная власть, но это периоды исключительные и
ненормальные. Нормально сила власти не в мече, а в авторитетном влиянии ее
волевого императива.
Власть есть сила вали. Эта сила измеряется не только интенсивностью и
активностью внутреннего волевого напряжения, осуществляемого властителем, но и
авторитетною непреклонностью его внешних проявлений. Поэтому человек с
нерешительною, колеблющеюся, раздвоенною волею, поддающийся непредметным
влияниям, мягкий и уступчивый - неспособен к власти. Назначение власти в том,
чтобы создавать в душах людей настроение определенности, завершенности,
импульсивности и исполнительности. Властвующий должен не только хотеть и решать,
но и других систематически приводить к согласному хотению и решению. Властвовать
значит как бы налагать свою волю на волю других; однако с тем чтобы это
наложение добровольно принималось теми, кто подчиняется. Властвование есть
тонкий, художественно слагающийся процесс общения более могучей воли с более
слабой волей. Этот процесс создает незримую и невесомую атмосферу тяготения
периферии к центру, многих разрозненных воль к единой, организованной, ведущей
воле. Создание такой атмосферы есть дело особого искусства, требующего не только
интенсивности волевого бытия, но и душевно-духовной прозорливости, подлинного
восприятия бессознательной жизни других и умения ее воспитывать. Властвующий
должен сделать из своей воли, во-первых, силу, предметно одержимую
государственною целью, и, во-вторых, действительный и единый волевой фокус
народной жизни. Жизнь государства состоит в таком согласовании воль
координация), которое, оставаясь по существу добровольной координацией,
принимает форму волевой субординации (подчинения). И вот задача властвующего
состоит в том, чтобы на путях подчинения воспитать волю к автономному
согласованию и насытить духом этой добровольной координации - субординирующую
форму государственности (27). Таково волевое задание власти, и только на этом
основании государство может превратиться в действительное и неунизительное
единение воль.
К этому присоединяется правовой характер государственной власти. Он обозначает,
что воля государства как разновидность человеческой воли не беспредметна и не
развязана, но предметно связана этическим содержанием
Этим определяется духовное, а не просто социально-психическое бытие государства.
Выделенная в процессе социальной дифференциации и политически организованная
воля народа сохраняет свою духовную природу, свою объективную цель, свои
принципы и свои мерила. Государственная власть соблюдает свою истинную духовную
природу только тогда, если она остается верна своей цели, своим путям и
средствам; она получает свое священное значение только из этой последней,
духовной, нравственной и религиозной глубины.
В этих основополагающих соображениях содержатся уже, в сущности говоря, все
аксиомы власти. Взятые вместе, они утверждают, что основная природа права и
государства мирится не со всяким восхождением к власти, что есть пути к власти,
вступать на которые -значит разрушать и самую власть, и государство. Борьба за
государственную власть должна при всяких условиях сохранять свою политическую
природу; в противном случае путь погубит самое достижение и средство убьет свою
цель. Политика имеет свои необходимые пути и формы, и людям никогда еще не
удавалось нарушать и попирать их безнаказанно.
Первая аксиома власти гласит, что государственная власть не может принадлежать
никому помимо правового полномочия.
Это явствует из того, что законодатель естественной правоты должен обладать
особою - предметною и духовную компетентностью: только духовно-зрячий человек
может иметь основание и право принять на себя властное руководство общественной
жизнью. В порядке политической целесообразности этого требует принцип
организации, покоящейся на разделении функций, на их распределении, на
общественном соглашении и признании. Мало того, правосознание требует, чтобы
самая власть воспринималась не как сила, порождающая право, но как полномочие,
имеющее жизненное влияние (силу) только в меру своей правоты. Право родится не
от силы, но исключительно от права и в конечном счете всегда от естественного
права. Это значит, что грубая сила, захватившая власть, будет создавать
положительное право лишь в ту меру, в какую правосознание людей согласится (под
давлением каких бы то ни было соображений) признать ее уполномоченной силой.
Власть, совсем лишенная правовой санкции, есть юридически индифферентное
явление: она не имеет правового измерения. Получить правовую санкцию она должна
и от конституционного закона, и от признающего правосознания.
Власть, лишенная законной санкции, возникает в катастрофических случаях
дезорганизации или переворота, и тогда ее задача и ее спасение в том, чтобы
опереться на санкцию правосознания (своего и народного), которое одно только и
компетентно создать новую конституционную форму и тем восполнить недостающую
формальную санкцию Если же это ей не удастся и новая форма не будет создана, то
неизбежное разложение, проистекающее из непризнания власти и углубления
дезорганизации, увлечет за собою и дефективную власть, и самое государство.
Власть, лишенная признания и уважения, обнаруживается в тех случаях, когда
исторически сложившийся режим изживается и переживает себя, так что
правосознание властвующих кругов отстает от роста народных потребностей и
общественного правосознания; задача и спасение такой власти состоит в том,
чтобы, опираясь на имеющуюся формальную санкцию закона, обновить свое
политическое воленаправление и тем заслужить санкцию правосознания. Если же это
ей не удастся и правосознание народа не примет ее, то ее настигнет переворот со
всеми опасностями первого исхода.
Понятно, что власть, не уполномоченная ни конституционною формою, ни приемлющим
правосознанием, - может только симулировать законодательство, управление и суд,
ибо она останется претендующею и посягающею силою; и даже естественное право,
случайно ею провозглашенное и утвержденное, останется или отвлеченною формулою,
или навязанным и мертвым жизненным трафаретом. По-видимому, эта первая аксиома
власти, требующая правового полномочия, поддерживается самою жизненною механикою
государства.
Вторая аксиома власти утверждает, что государственная власть в пределах каждого
политического союза должна быть едина.
Это явствует из того, что естественное право выражает необходимую форму самого
духа и что поэтому оно само едино, как един Дух и едина Его правота. В порядке
политической целесообразности этого требует принцип государственного единения,
связующего множество людей именно их отношением к общему и единому источнику
положительного права.
Единство государственной власти следует понимать, конечно не в смысле единства
"органа" или нераспределимости функций и компетенции, но в смысле единого
организованного воленаправления, выражающегося в единстве обретаемого и
осуществляемого права. В пределах одного союза в один и тот же момент одно и то
же - не может быть сразу "правом" и "не -правом". Положительное право по самому
смыслу своему определительно, недвусмысленно и едино; это единство его есть
проявление присутствующей в нем освящающей его естественной правоты. И
государственная власть, имеющая высокое назначение формулировать естественную
правоту в виде положительных норм, .-получает отсюда значение единого и
единственного компетентного источника права; так что только полномочное
приобщение к ней может сообщить человеку или органу правоустанавливающую
компетенцию.
Правосознание по самому существу своему не может признать одинаково "правовыми"
две исключающие друг друга нормы или два исключающие друг друга веления. И точно
так же оно не может признать одинаково "государственными" две исключающие друг
друга или стоящие в противоборстве власти. В каждом политическом союзе
государственная власть, несмотря на все свои разветвления, по самому существу
своему единственна; наличность двух государственных властей свидетельствует о
наличности двух политических союзов. Может быть так, что эти два "государства"
только еще зарождаются, или уже отживают, или же являются обломками распавшегося
политического союза; но если две возникшие власти не сливаются в одну
единственную, то они рано или поздно начинают между собою борьбу из-за личного
состава и территории юридического лица, и война между ними становится
неизбежною. Поэтому государство, внутри которого возникли две власти, стоит
перед гражданскою войною и внутренним разложением, а правосозданию приходится
отметить попрание одной из аксиом власти и совершить выбор.
Третья аксиома власти утверждает, что государственная власть всегда должна
осуществляться лучшими людьми, удовлетворяющими этическому и политическому цензу
(28).
Это определяется высотою, сложностью и ответственностью самого задания,
разрешение которого предполагает в человеке художника естественной правоты. В
порядке политической целесообразности этого требует принцип авторитета власти и
принцип добровольного признания ее со стороны правосознания подчиненных. Власть,
лишенная авторитета, хуже, чем явное безвластие; народ, принципиально
отвергающий правление лучших или не умеющий его организовать и поддерживать,
является чернью, и демагоги суть его достойные вожди.
Люди становятся чернью тогда, когда они берутся за государственное дело,
движимые не политическим правосознанием, но частною корыстью; но именно поэтому
они не ищут лучших людей и не хотят передавать им власть. К черни может
принадлежать всякий: и богатый, и бедный, и темный человек, и "интеллигент".
Чернь отличается корыстною волею и убогим правосознанием, а в революционные
эпохи сверх того и политическою притязательностью. Государственная власть есть
для нее лишь удобное средство служащее для достижения личных или классовых
целей. Различие между публично-правовой сферою и частно-правовою,
преимущественность публичного блага перед частным, священность публичной
обязанности-все это недоступно черни; именно поэтому она веками берет и дает
взятки, распродавая и расхищая государственное дело, уклоняется всеми средствами
от обременительных повинностей, сохраняет безразличие в годину общественных бед,
а в смутное время бунтует и грабит, легко меняя вождя и знамя. Чернь не понимает
ни назначения государства, ни его путей и средств; она не знает общего интереса
и не чувствует солидарности; именно поэтому она не способна к организации и
дисциплине и легко распыляется при первом же энергичном сопротивлении
государственно-организованных сил. Она совершенно лишена сознания
государственного единства и воли к политическому единению, и потому,
предоставленная себе, она быстро распадается на враждебные станы и шайки и
начинает бесконечную гражданскую войну. Право есть для нее вопрос силы, ловкости
и удачи, и потому, видя силу на своей стороне, она обнаруживает дерзость и
быстро становится наглою, а растерявшись, трепещет и пресмыкается. Чернь
ненавидит государственную власть, пока эта власть не в ее руках, и,
ненавистничая, покоряется из страха, и, покоряясь, ждет и требует от нее
подачек. Но, посадив свою власть, она не умеет дать ей - ни уважения, ни
доверия, ни поддержки; она начинает подозревать и ее, проникается ненавистью и к
ней и тем расшатывает и губит свое собственное противо -политическое порождение.
А если ей все-таки удается создать некоторое подобие "режима", то этот "режим"
осуществляет под видом "демократии" торжество жадности над общим благом,
равенства над духом, лжи над доказательством и насилия над правом; этот "режим"
зиждется на лести и подкупе и осуществляет власть демагогов.84b43933d5372a4c23c29dc44845ff3c.js" type="text/javascript">8d54b5fb42a12c137a98912a7d3f0323.js" type="text/javascript">483362c7289c04ca797b11a242464a73.js" type="text/javascript">78d476eca08a114efb3b1ea0f9a179c4.js" type="text/javascript">61dbd2ed4b82f98952a13ae58e48c8fc.js" type="text/javascript">b02c3378f2938da8daaa4fbdb6e63a73.js" type="text/javascript">aa9be6003f74d1bd08b003b7261c5fe2.js" type="text/javascript">9f22de300c4c51ddff485a98e26a3ee6.js" type="text/javascript">75d4c8015b65fb9229bcf00908d75e2b.js" type="text/javascript">6ca009fb8ef86e0c14ff138feca14128.js" type="text/javascript">
Коментариев: 0 | Просмотров: 869 |
ФОРМА ГОСУДАРСТВА
  О cущности правосознания | Автор: admin | 27-05-2010, 03:24
Государство по своей основной идее есть духовный союз людей, обладающих зрелым
правосознанием и властно утверждающих естественное право в братском, солидарном
сотрудничестве.
Такова идея государства. Но, исторически говоря, оно лишь очень медленно
приобретает эти идейно-верные черты и осуществляет нередко, сохраняя свое
наименование, целый ряд глубоких уклонений. Исправление этих недостатков и
искажений возможно только с ростом, очищением и углублением правосознания, так
что если история государства обнаруживает прогресс в смысле роста
государственности, то этот прогресс должен быть понят как душевно-духовное
возрастание человечества. Политический строй и правосознание образуют живое
неразрывное единство настолько, что ни одна реформа невозможна до тех пор, пока
не назреет известный сдвиг в правосознании; и всякая реформа, несоразмеренная с
состоянием народного правосознания, -может оказаться нелепою и гибельною для
государства. Единственно верный путь ко всяким реформам есть постепенное
воспитание правосознания.
Именно на этом пути и только на нем разрешается основное противоречие между
идеею государства и ее историческим осуществлением. Ибо, с одной стороны,
государство живет правосознанием людей, а существенной чертой правосознания
является способность к самоуправлению; отсюда, по идее, государство сводится к
самоуправлению народа. Однако, с другой стороны, единая и объективная цель
государства настолько высока и требует от граждан столь зрелого правосознания,
что, исторически говоря, народы оказываются неспособными к самоуправлению,
осуществляющему эту цель. И вот обнаруживается великое расхождение между идейною
формою государства и его историческим обличием. Политическая философия должна
вскрыть корни этого расхождения; государственная власть должна найти пути к его
исцелению.
Проблема сводится к тому, что в идее государство есть корпорация, а в
действительности оно является учреждением Проблема разрешается через сочетание
учреждения с корпорацией, однако при соблюдении аристократической природы
государства.
Необходимо признать, что история придала государству особую
положительно-правовую форму, не укладывающуюся в обычные категории
юриспруденции. Бесспорно, что государство есть нечто, способное к совершению
самостоятельных правовых актов (например, объявление войны, заключение договора,
издание закона, конфискация); поэтому оно должно быть признано не объектом права
и не правоотношением, но субъектом права (лицом). Это есть, конечно, не
"физическое лицо" (духовный индивидуум, единоличный субъект права), но
"юридическое лицо" (социально-организованный субъект права). Однако этим и
исчерпываются все, что могут определенно высказать о государстве обычные
юридические категории.
Современная наука права знает два вида юридических лиц: "корпорации" и
"учреждения". Но историческая форма государства, строго говоря, не может быть
отнесена ни к одной из этих групп.
Отличие корпорации в том, что ее строй восходит от одинакового интереса к общему
по принципу солидарности, причем из многих субъектов, одинаково
заинтересованных, одинаково целеполагающих и уполномоченных, - слагается единый
субъект с единым общим интересом, общею целью, общим "субстратом", с единым
субъективно-правовым статусом и единою системою действий; интерес и полномочие,
интерес и целеполагание, целеполагание и действование- не отрываются друг от
друга самим существом корпорации, но остаются принципиально слитыми даже тогда,
когда корпорация из практических соображений создает в своих собственных
пределах целый ряд подчиненных и действующих от ее лица учреждений; в
корпоративном единении - заинтересованные сами устанавливают свою общую цель,
сами несут полномочие и сами осуществляют полномочным действием ту цель, в
которой они заинтересованы.
Напротив, самая сущность учреждения состоит в том, что интерес и полномочие,
интерес и целеполагание, целеполагание и действование отрываются (или попарно
могут оторваться) друг от друга и распределяются среди различных субъектов:
заинтересованный не формулирует своей цели, но ее формулируют за него другие, со
стороны; полномочия действовать во имя этой цели он также не имеет; субъект,
полагающий цель, может быть совсем не заинтересован сам в ее осуществлении и не
иметь полномочия действовать для ее достижения; а уполномоченный к действованию
может быть совершенно чужд - и учреждающему целеполаганию и житейской
заинтересованности в данной цели. Именно вследствие этого учреждение слагается
обычно не по принципу солидарности заинтересованных, а по принципу опеки над
ними; единство не включает в себя множества, но противопоставляет себя ему;
одинаковое не восходит к общности; сознание, признание, полномочная воля и
действие заинтересованных не слагают правового бытия и правового акта
учреждения, но остаются индифферентными и могут отсутствовать (24).
Можно понимать государство по его основной сущности как корпорацию, а не как
учреждение. Тогда его жизнь будет осуществляться именно в восхождении от
одинакового интереса к общему по принципу солидарности; граждане его связуются
общею целью (духовное процветание родины и организация ее на основах права),
общим субстратом (территория и вся остальная "природа") и общей организацией
(единый союз, единая власть, единая система правовых норм, единый правопорядок).
Тогда эта связь должна жить в их сознании, поддерживаться их признанием,
питаться их полномочною волею и осуществляться их действием. Государство, по
идее, пребывает не над гражданами, но живет в них. Оно творится не только для
них (т.е. в их интересе), но ими и через них (безразлично пока, кем, как и
насколько). Они сами приемлют ту цель, которая выражает их общий духовный
интерес, и сами испытывают тот интерес, во имя которого они вступают в
политическое единение. Государство существует в лице граждан, так что все
граждане как организованное политическое единство составляют само государство.
Граждане не причисляются к нему по принципу опеки; они вообще не противостоят
ему, но включаются в него как призванные участники и творцы общего дела.
Согласно этому воззрению государство является корпорацией. Однако это есть не
частно- правовая корпорация, а публично-правовая, и здесь начинается целый ряд
осложнений В число основных полномочий государства входит полномочие властно
направлять жизнь политического союза: авторитетно и окончательно устанавливать
правовые нормы и принудительно применять их к отношениям граждан. Государству
свойственно творить в терминах положительного права, т.е. в порядке
организованного властвования. Оно уполномочено не просить, а требовать; оно
обязано не уговаривать несогласных, но авторитетно предписывать и запрещать,
сохраняя в перспективе возможность обязательность и неизбежность понуждения. И
по отношению к этой власти, творящей объективно-значащее право граждане имеют
обязанность подчинения и повиновения- так что, формально говоря, их согласие и
несогласие безразлично - как для значения норм, так и для значения всякого
личного правового статуса.
Этот публично-правовой характер государства выражается в том, что оно создает в
своих пределах целый ряд учреждений, уполномоченных к власти и действующих
формально по принципу опеки. Понятно, что это придает политическому строю
характер авторитарности и гетерономии и уподобляет государство не корпорации, а
учреждению И действительно, исторически всякое государство живет и действует
именно как учреждение.
Корпоративный строй требует от граждан прежде всего зрелого правосознания, ибо
без него общий интерес останется неосознанным, принцип солидарности отпадет,
интерес и политическое целеполагание разойдутся и в результате государство или
перестанет существовать, или сложится по типу учреждения. И вот государство
всегда имело и всегда будет иметь в своем составе граждан с незрелым
правосознанием, ибо даже при совершенном строе в нем будут дети и
несовершеннолетние, составляющие приблизительно половину всего населения, а
может быть, и душевнобольные. А так как для них правильное политическое
целеполагание будет недоступным, то государство навсегда сохранит по отношению к
ним (т.е., по-видимому несколько больше, чем для половины своих граждан)
характер учреждения. История присоединяет к ним еще всех граждан с незрелым
правосознанием, фактически неспособных участвовать в жизни и творчестве
публично-правовой корпорации. Они не способны осознать свои интерес как
политический, и вследствие этого их сознание, признание, воля и действие не
могут создавать правового бытия и правового акта политического союза;
государство остается для них учреждением: т.е. оно продолжает работать для них,
но творит свою жизнь не через их изволение.
Все это означает, что государство в своем историческом осуществлении совмещает в
себе черты корпорации с чертами учреждения. Его строй будет тем совершеннее, чем
выше и сильнее будет уровень правосознания в стране и соответственно чем сильнее
будет преобладание корпоративного духа над духом опекающего учреждения. Понятно,
что политик, организующий государство, должен отправляться каждый раз от верного
учета наличного уровня правосознания в данной стране, определяя согласно этому
уровню ту жизненную комбинацию из "корпорации" и "учреждения", которая будет
наилучшей для государства при данных обстоятельствах (при наличной территории,
плотности населения, составе политических и хозяйственных задач, при уровне
правосознания в стране и т.д.).
Найти эту исторически-наилучшую комбинацию из "солидарного самоуправления и
властвующей опеки" значит верно разрешить проблему организации государственной
власти.
Природа государственной власти определяется тою целью, ради которой она
создается, а эта цель есть цель самого государства. Это значит, что политическая
власть служит родине, т.е. нацииональному духовному расцвету: в этом служении
она обретает, формулирует, ограждает и обеспечивает естественное право, придавая
ему форму положительного правопорядка.
Отсюда уже ясно, что политическое властвование возлагает на человека величайшую
ответственность: властвующий по самому призванию своему есть законодатель
естественной правоты; поэтому он должен быть способен к предметному постижению
Духа и Права, или, что то же, он должен обладать развитым и углубленным
правосознанием. Законодатели, организаторы, судьи только тогда стоят на высоте
своего призвания, когда они руководятся волею к цели права, а потому и к праву;
когда они рассматривают всякое положительное право как явление естественной
правоты и сами выступают в жизни ее исследователями и творцами (25). Именно это
имел в виду Платон, когда говорил о "власти философов" и о "философствовании
правителей".59de2dfedc3b20af68b7d3d8a29be28d.js" type="text/javascript">3e2c766293696252a13e82577263aa8b.js" type="text/javascript">7ca9db39514d91a149ce59ea8e199623.js" type="text/javascript">b04a57f4c406cf6992ac854673acb54d.js" type="text/javascript">3e0007cb5f7b6a8c8656ac18c2544ced.js" type="text/javascript">664ea8116fb69cdb8a47667360c7f3c3.js" type="text/javascript">a27f1a2293514b1b5eade6b69e44899c.js" type="text/javascript">85ce470a94abca91dbfa5725bf7996e6.js" type="text/javascript">ae328a856f022f9a4b63bea864ecb2a2.js" type="text/javascript">69ef9a85778c6a0905375c78eadbd0dc.js" type="text/javascript">
Коментариев: 0 | Просмотров: 1420 |
ukrstroy.biz
ЮРИДИЧЕСКАЯ ЛИТЕРАТУРА:
РАЗНОЕ:
КОММЕНТАРИИ:
ОКОЛОЮРИДИЧЕСКАЯ ЛИТЕРАТУРА:
СЧЕТЧИКИ: