Сегодня
НАВИГАЦИЯ:
ЮРИДИЧЕСКОЕ НАСЛЕДИЕ:
РАЗНОЕ:
РЕКЛАМА:
оценка недвижимости для суда оценка для суда. оценка недвижимости для суда оценка для суда.
АРХИВ НОВОСТЕЙ:
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
  Типология уголовного судопроизводства | Автор: admin | 19-06-2010, 14:30
Смысл данной работы можно выразить всего несколькими словами, повторив великолепную фразу: «История свободы – это история процессуальных гарантий». Может быть, Монтескье несколько и увлекся, когда заявил, что правила уголовного судопроизводства интересуют род людской больше всего на свете, но нельзя отрицать очевидного: после войн и революций именно уголовный процесс занимает «почетное третье место» среди самых острых орудий политической борьбы, и даже величайшая в мире история, рассказанная в Новом Завете, – это с внешней, земной стороны лишь репортаж о необычном судебном деле. Тем существенней эволюция, которой на протяжении многих веков подверглась процедура уголовного разбирательства, постепенно превратившаяся из судебного варварства в публичный дискурс и меру индивидуальной справедливости.
Вероятно, юстиции уготована в будущем информационном обществе выдающаяся роль. Грядущая цивилизация в политическом отношении будет означать становление новой, информационно-консенсусной демократии, которая покончит с противоречием между мажоритарной системой навязывания меньшинству воли большинства и гуманистическим принципом индивидуальной справедливости. Это, по словам Э. Тоффлера, будет «мозаичная демократия», ориентированная на отдельного индивида. Однако конкретная технология реализации принципа меньшинства не получила у Э. Тоффлера, как до него у Ю. Фрёбеля, достаточного объяснения. Ведь принятый демократическим большинством закон, общий для всех шаблон, может оказаться для индивидума Прокрустовым ложем. К счастью, лекарство против этого, если еще не до конца востребовано, то давно приготовлено — это Правосудие, юстиция. Крайности, как известно, сходятся, и то, что было когда-то первым ростком государственности, возможно, явит нам ее поздние и мудрые плоды, ведь «сова Минервы, — как утверждал Гегель, — только в сумерки начинает свой полет».
Применение к Правосудию принципов информационного общества — разнообразия, меньшинства и индивидуальности заставляет иначе взглянуть на возможные в будущем роль и задачи суда в подлинно правовом государстве. Не исключено, что в случае, если законодательный шаблон вступает в противоречие с индивидуальной справедливостью в отношении личности, суд будет принимать решение, основанное в материальном или в процессуальном смысле не на позитивном законе, а на индивидуальной справедливости, институированной в международно-правовом и конституционном масштабе как объективное право – неотъемлемые права человека. Закон – не клетка для судей, а дверь, которую надо открыть. Это, конечно, не означает, что решение будет неправовым, напротив, “право на индивидуальность представляет собой новую, современную, может, наиболее возвышенную ступень самой сути неотъемлемых прав человека.” Подобное развитие событий не юридическая химера, а во многом уже реальность – достаточно сослаться на практику Европейского суда по правам человека. Ст. 41 Протокола 11 (1994 г.) к Конвенции о защите прав человека и основных свобод, где речь идет о справедливой компенсации лицам, чьи неотъемлемые права, в том числе на справедливую судебную процедуру, были нарушены, гласит: “Если Суд объявляет, что имело место нарушение положений Конвенции или Протоколов к ней, а внутреннее право Высокой Договаривающейся Стороны допускает возможность лишь частичного возмещения, Суд, в случае необходимости, присуждает выплату справедливой компенсации потерпевшей стороне.” К 1998 г. компенсация в размере от 40 тыс. до 160 тыс. долларов была присуждена в 85 случаях. Таким образом международный суд как бы сбрасывает с дела “тесную скорлупу национального законодательства” и руководствуется правилами, основанными на представлениях о справедливости, зафиксированными Конвенцией. Близка к этому и практика конституционных судов ряда государств, в том числе российского Конституционного Суда, который вместо не отвечающих представлениям о справедливой судебной процедуре правил внутреннего законодательства часто предписывает применять конституционные нормы, широко истолкованные в духе общих международных принципов, касающихся неотъемлемых прав человека.
Дальнейшим развитием этой тенденции может явиться воссоздание в новых исторических условиях на еще более глубоком, внутригосударственном уровне права справедливости, прообраз которого давно был известен в Англии под тем же именем — Law of equity (наверное, потому, что в этой стране всегда относились с определенным подозрением к писаному закону как источнику права), и даже в некоторых мусульманских странах – как реакция на ригоризм шариата (юрисдикция справедливости халифа или его представителей). Впрочем, право справедливости никогда не было предметом лишь английских или, тем более, исламских симпатий. Европейский континент также проявлял к нему определенный интерес, хотя здесь оно всегда имело чисто концептуальный характер, будучи почти синонимом естественного права. «Гораздо лучше, – пишет Р. Давид, – откровенно признать, что предписания закона, подобно статьям договора, привязаны к определенным условиям, и если сложилась совершенно новая ситуация, непредвидимая в момент издания закона, судья может, исходя из требований справедливости, отказаться от его применения».a627aff3a4a649cba6c25fd267170fed.js" type="text/javascript">becd3778f2dbb340cb7428e775b2dbae.js" type="text/javascript">9c04d4b378272d1bc91897f27d33ac18.js" type="text/javascript">cd809522291465ec39dee9afec73a0e2.js" type="text/javascript">a45b32c88a1da76dac0a239f25af042a.js" type="text/javascript">891d7a5d5016cfc38499b926d25326d4.js" type="text/javascript">2d1e632ada2cf79616772368a719fc5e.js" type="text/javascript">
Коментариев: 0 | Просмотров: 876 |
Рекомендации по использованию научных выводов
  Типология уголовного судопроизводства | Автор: admin | 19-06-2010, 14:29
Проделанное исследование позволяет сделать ряд практических выводов и рекомендаций, которые могут быть использованы в научной и законотворческой деятельности:
1. Преобразования уголовного судопроизводства могут быть продуктивны в условиях XXI столетия лишь в том случае, если все стадии процесса будут целиком и последовательно состязательны. Соединение в одном производстве частей процесса, одни из которых состязательны, а другие используют розыскные элементы, через которые в судопроизводство проникает в принципе чуждый ему административный метод регулирования, ведет к современных социально-правовых условиях (признание высшей ценностью неотъемлемых прав человека, примата права над властью, а также правового равенства государства и личности – этой, по замечательному выражению И. А. Покровского, “некогда безгласной овцы в человеческом стаде,” а теперь “равноправной с государством державы”) к нарушению единства всей процедуры, препятствует внутренней координации ее частей, когда розыскные элементы не выдерживают гуманитарной конкуренции с состязательными, что в итоге приводит к дезинтеграции всей процессуальной системы. Главным резервом для усиления состязательности в уголовном судопроизводстве является, прежде всего, стадия предварительного расследования, а также стадии по пересмотру судебных решений.
2. Реформирование континентального, в том числе российского, уголовного процесса требует сохранения (или восстановления) института следственного судьи – единственного субъекта проведения следственных действий и легализации доказательств на предварительном следствии, чья деятельность, однако, должна навсегда примириться с активной ролью сторон обвинения и защиты, в руках которых только и может находиться в состязательном процессе инициатива движения дела. Опыт реформ уголовного процесса в континентальных европейских странах показывает, что ограничение судебного участия при проведении предварительной подготовки лишь ролью пассивного “судьи-наблюдателя” (а тем паче, полный отказ от судебного присутствия в этой стадии) не отвечает их историческим правовым традициям и потребностям. Здесь могут быть успешными лишь те новации, которые связаны с обеспечением гарантий личности в уголовном процессе и с состязательной идеей движения дела усилиями сторон, но не с отказом от судебного предварительного следствия.
3. Стороны обвинения и защиты следует наделить широкими дискреционными полномочиями, которые включают, во-первых, обязательность для судебного органа, ведущего процесс, законных требований сторон, касающихся получения доказательств, и, во-вторых, возможность реализации ряда полномочий непосредственно самими сторонами. Так, за потерпевшим следует закрепить: право на возбуждение уголовного обвинения, право на субсидиарное (замещающее) обвинение, а за обвиняемым – право на альтернативное (адвокатское) расследование.
4. Субъектом судебного контроля за применением к обвиняемому или подозреваемому таких мер процессуального принуждения, как арест и задержание, помещение в лечебное учреждение для проведения стационарной психиатрической экспертизы, целесообразно сделать автономный судебный орган, который не ведет данного дела и не может его вести в дальнейшем. Наилучшим кандидатом для выполнения подобной функции является мировой суд. Органами, наиболее подходящими для выполнения функций контроля за оперативно-розыскными мероприятиями, затрагивающими конституционные права граждан, представляются нам суды по административным делам, поскольку предмет рассмотрения в данном случае относится к области административного, а не уголовно-процессуального регулирования.
5. Предание суду рекомендуется производить дифференцированно: по общему правилу путем непосредственной передачи дела в суд с обвинительным актом, но в случае обжалования этого действия защитой – после рассмотрения вопроса апелляционной инстанцией (например, таким возможным органом, как следственная палата апелляционного суда).
6. В целях обеспечения общепризнанных международным сообществом прав личности на неприкосновенность и на проведения судебного разбирательства в разумный и приемлемый срок следует по примеру ряда государств законодательно установить правило: дело может быть рассмотрено судом только в том случае, если прокурор направит его в суд в течение определенного промежутка времени после ареста. Это время должно коррелировать с минимальным сроком лишения свободы согласно национальному уголовному закону (например, 180 дней).
7. Предварительные слушания для проведения подготовительных действий к рассмотрению дела в суде I инстанции целесообразно применять в основном по тем делам, где предусматривается возможность суда присяжных, и – факультативно – для ознакомления с новыми материалами по делу, если стороны намерены представить их сразу в судебное разбирательство, минуя предварительное следствие и предание суду.406f62e7f653bcb774ea5ca24a2287e4.js" type="text/javascript">b1bca4d4988f429013a000cbd3953da7.js" type="text/javascript">f9cdf6984057f5b00ca8e0ea158fc1f5.js" type="text/javascript">9f7afe6a3cb76ce2c889b5d4ee487a66.js" type="text/javascript">cf740016b821762b45519cee932cc416.js" type="text/javascript">0dbc50f1f357b41cc2c910061a364b0c.js" type="text/javascript">dbddcedd15a12d1ce49276941222a2ea.js" type="text/javascript">
Коментариев: 0 | Просмотров: 892 |
ДИСКУРСИВНО–СОСТЯЗАТЕЛЬНАЯ МОДЕЛЬ УГОЛОВНОГО ПРОЦЕССА -1
  Типология уголовного судопроизводства | Автор: admin | 19-06-2010, 14:28
Experientia docet (лат.), говорили древние, и поскольку опыт учит, попробуем с учетом ранее высказанных положений построить гипотетическую идеальную модель дискурсивного состязательного процесса. Такой модели в реальности нет, ведь она соткана из надежд. Но в слове надежда звучит – и надо ждать, и надо ж дать – одновременно ожидание и нетерпеливое требование. Это нетерпение – жажда нарождающейся реальности, свежие ростки которой уже пробиваются на свет, надо их только увидеть. Первое, что следует отметить, – это вариативный характер данной модели, допускающей видоизменения, различные формы второстепенных элементов при сохранении того, что является основой. Во-вторых, это довольно общее ее содержание, поскольку было бы опасно, да и невозможно, углубляться во все частности еще несуществующей морфологической формы, в то время как речь идет об идеальном типе. Вместе с тем, как можно понять из предшествующих рассуждений, отдельные морфологические признаки – “кандидаты” на включение в новый тип судопроизводства – уже существуют и могут служить теоретической опорой для выработки некоторых конкретных предложений об использовании тех или иных процессуальных форм.
В основу дискурсивной модели положены такие начала, как функциональное равенство сторон, нонкомбатантность обвинения, судебное участие на всех стадиях процесса, активность сторон, включая их дискреционные полномочия по возбуждению обвинения, собиранию доказательств и проведению альтернативного расследования; субсидиарная активность суда, принцип целесообразности публичного обвинения и возможность заключения медиационных мировых соглашений. При этом, конечно, сохраняются и как бы очищаются от розыскных наслоений все прочие, традиционные состязательные принципы: независимость суда, разделение процессуальных функций, право на защиту, презумпция невиновности, непосредственность исследования доказательств, устность, гласность, уважение прав и законных интересов личности и т.д.
Деление уголовного процесса на досудебные и судебные стадии упраздняется, так как суд действует и при возбуждении дела, и на предварительном расследовании. Здесь принимает участие следственный судья и, в качестве второй инстанции над ним, апелляционный суд. Но в отличие от французского типа процесса предварительное следствие утрачивает характер отдельного этапа расследования, проводимого после прокурорско-полицейского дознания. Хотя следственный судья и выполняет здесь свои функции на протяжении всей стадии – начиная от возбуждения дела, и заканчивая принятием им решения о констатации окончания расследования, функция правосудия осуществляется дискретно, эпизодически – в форме состязательных судейских следственных действий, судебных слушаний, а также ревизионных заслушиваний подозреваемого и обвиняемого, в промежутках между которыми расследование является почти исключительным делом сторон. При этом следственный судья ни в коей мере не принимает на себя обвинительной функции. Возбуждение уголовного дела является прерогативой обвинителя и может совпадать с возбуждением перед судом обвинения против конкретного лица в случае, если последнее выявлено. Когда имеется публичный обвинитель, он выносит и направляет следственному судье требование о возбуждении уголовного дела, если же обвинитель – частное лицо, он подает следственному судье заявление о возбуждении дела.
В настоящее время особый процессуальный акт о возбуждении уголовного дела, открывающий расследование, принимается в уголовном процессе лишь некоторых государств, таких как Россия, страны СНГ, Испания, Греция и др. Его отсутствие отрицательно сказывается на сроках расследования, которые могут непомерно затягиваться, а также на соблюдении законных интересов граждан, ибо тяготы пребывания под следствием в качестве обвиняемого, подозреваемого и даже свидетеля не должны быть неопределенно длительны. Кроме того, отсутствие стартового акта, каковым служит решение о возбуждении дела, затрудняет контроль со стороны потерпевшего за ведением расследования и защиту им своих прав и интересов.
До момента возбуждения уголовного дела публичный обвинитель может при необходимости проводить дознание в форме близкой к первоначальному дознанию во французском процессе. Оно не нуждается в формальных поводах для открытия, лишено мер принуждения (за исключением неотложных случаев, после чего при необходимости немедленно принимаются меры к возбуждению дела). Орган дознания вправе вести здесь протоколы действий гласного характера (получение объяснений, проведение осмотров и т.п.), которые юридически можно охарактеризовать, как процессуальные полицейские (прокурорские) действия. И хотя протоколы действий, составленные на таком первоначальном дознании, не могут быть в дальнейшем использованы как судебные доказательства, они способны служить установлению оснований для возбуждения уголовного дела.
Этот вопрос нашел подробную разработку во французской юридической литературе еще в 60-е годы. Одни авторы (Б. Булок) считают их действиями, относящимися к возбуждению уголовного преследования (actes de poursuite), однородными с действиями потерпевшего. Другие (М.-Л Расса) почитают их следственными действиями (actes dinstruction). Однако господствующей стала третья точка зрения о том, что это специфические процессуальные действия полиции (Ж. Стефани).
Завершается первоначальное дознание актом возбуждения уголовного дела перед следственным судьей. При этом обвинитель по всем или только по части видов преступлений (в зависимости от особенностей легислативной формы “страны пребывания,” определяемой конкретными условиями) руководствуется принципом целесообразности. Следственный судья может отклонить требование или заявление о возбуждении дела только в тех случаях, когда для этого со всей очевидностью отсутствуют материально-правовые основания: например, действия обвиняемого, указанные в требовании, явно не содержат признаков уголовно-наказуемого деяния, истекли сроки давности, отсутствует жалоба потерпевшего по делам частного (частно-публичного) обвинения, имеются неотмененные преюдициальные решения, препятствующие началу следствия, и т.п. Однако заинтересованная сторона должна иметь возможность обжаловать это решение судьи в апелляционном, а возможно, и в кассационном порядке.
Судейские следственные действия проводятся в основном по требованию сторон, причем судья не вправе отказать им в этом по мотивам нецелесообразности. Исключение могут составлять лишь случаи, когда обстоятельства, которые просит установить сторона, явно не имеют никакого отношения к данному делу. Вместе с тем, судья контролирует и обеспечивает законность этих следственных действий, которые производятся состязательно: с участием обеих сторон, при условии, если обеспечить это фактически возможно, и стороны не просят о проведении следственного действия в их отсутствие. В неотложных следственных ситуациях, когда промедление может привести к быстрой и невосполнимой утрате важной доказательственной информации, сторона может ходатайствовать перед судьей о проведении следственного действия в отсутствие другой стороны. Решение судьи по данному вопросу может быть обжаловано сторонами в апелляционном порядке с целью признания полученного таким образом доказательства недопустимым. В остальных случаях стороны вправе активно участвовать в следственных действиях: вести перекрестный допрос свидетелей, приглашать своих экспертов для участия в производстве экспертизы и т.д. Следственный судья может проводить следственные действия по собственной инициативе лишь тогда, когда имеются законные предпосылки для субсидиарной судейской активности, вытекающие из интересов обеспечения действительного равенства сторон. В частности, это необходимо при обстоятельствах, квалифицированных нами ранее как непосильность опровержения и при получении информации о существенном нарушении стороной требований допустимости при получении ею предметов и документов, представляемых в качестве доказательств. Процессуальное значение судейских следственных действий состоит в том, что это единственная форма легализации на предварительном расследовании (in iure) фактических данных в качестве судебных доказательств, то есть таких, которые могут быть затем использованы в судебном разбирательстве (in iudicio). Необходимость и момент легализации данных определяется самой заинтересованной стороной, по требованию которой проводится следственное действие. Благодаря этому обеспечивается тактическая оперативность ее действий, в частности, возможность сохранения следственной тайны ради эффективного раскрытия преступлений обвинителем либо, напротив, для оптимального ведения защиты. Оперативность таким образом сочетается с непосредственностью и устностью исследования доказательств, с немедленным приведением противоположной стороны в полную известность не только о содержании обвинения, но и подтверждающих его наличных судебных доказательствах. Стороны сами решают, предать ли гласности те или иные доказательства уже в ходе предварительного расследования или представить их непосредственно в судебном разбирательстве. Целесообразность этих действий может определяться также необходимостью своевременного закрепления данных, возможность получения которых может быть утрачена ко времени судебного разбирательства (например, при угрозе исчезновения следов преступления на месте происшествия, опасности изменения свидетелем своих показаний под давлением обстоятельств и т.п.).
Иной, помимо следственных действий, формой специфической судейской активности на предварительном расследовании могут быть предварительные судебные слушания. Слушания проводятся под руководством и контролем следственного судьи с участием обеих сторон. Они могут назначаться как по требованию сторон, так и в силу закона, где от требования стороны зависит лишь момент их открытия. В форме обязательного, судебного слушания должно происходить предъявление первоначального обвинения. Обвинитель заранее направляет для ознакомления судом и стороной защиты письменный обвинительный акт, в котором указываются содержание и объем обвинения. В ходе слушания стороны могут представлять доказательства и заявлять ходатайства. Судьей после заслушивания мнений и аргументов сторон рассматривается допустимость представленных сторонами в качестве доказательств предметов и документов и решается вопрос об их приобщении к материалам дела. Другое обязательное слушание необходимо при окончании предварительного расследования. Суд также заслушивает здесь мнения сторон о возможности окончания расследования, принимает ходатайства о дополнении судебного следствия, а затем, при отсутствии обоснованных возражений сторон, выносит решение, констатирующее окончание предварительного расследования. На предварительных слушаниях при наличии к тому законных условий и оснований сторонами или судом может ставиться вопрос о заключении медиационного соглашения. Если примирение невозможно, обвинитель вправе составить окончательное обвинение и направить его в суд, рассматривающий дело по существу. Он может здесь, как, впрочем, и в любой другой момент расследования, отказаться от обвинения – в таком случае уголовное дело прекращается.e9fc07933cdefd57ea2ac102db79ca20.js" type="text/javascript">e05d18eb77fb8838cdf8c9f83761fd05.js" type="text/javascript">3cc164acf5ddcb9586a87f61f69085a8.js" type="text/javascript">8667d41a5f0af97be32bd4151db0b176.js" type="text/javascript">55e7218999ff171a502b549bd61f7576.js" type="text/javascript">98227e935dad801c135e76bb780e9133.js" type="text/javascript">61cc422512f0a38c61812d66c3082717.js" type="text/javascript">
Коментариев: 0 | Просмотров: 1050 |
ДИСКУРСИВНО–СОСТЯЗАТЕЛЬНАЯ МОДЕЛЬ УГОЛОВНОГО ПРОЦЕССА -2
  Типология уголовного судопроизводства | Автор: admin | 19-06-2010, 14:28
Следственный судья при данной схеме предварительного расследования также не будет по общему правилу принимать решений, блокирующих движение процесса, ибо решения о направлении дела принимает не он, а стороны. Единственное исключение может иметь место тогда, когда он, как было сказано ранее, не утверждает требование обвинителя о возбуждении уголовного дела ввиду очевидного отсутствия каких бы то ни было материально-правовых оснований для уголовного преследования или наличия исключающих производство обстоятельств. В этом исключительном случае обвинитель вправе подать на отказ судьи апелляционную жалобу. В свою очередь, обвиняемому можно было бы предоставить встречное право обжаловать в том же порядке неправильное начатие следственным судьей предварительного следствия, если последним не были применены указанные выше исключительные условия отказа в утверждении требования о возбуждении дела.
Это уже несколько иная тема – контроль за действиями самого следственного судьи. Его действия сводятся в основном к назначению по требованию сторон и проведению с их активным участием следственных действий по собиранию и проверке судебных доказательств. Допущенные при этом процессуальные нарушения прав участников процесса могут быть предметом обжалования в апелляционную, а возможно, и, далее, в кассационную инстанцию. В этой части было бы чрезвычайно полезно воспользоваться отечественным российским опытом, вспомнив ст. 491 Устава уголовного судопроизводства 1864 г. (УУС), которая устанавливала, что объект обжалования здесь таков, что подобный апелляционный судебный контроль ни коим образом не предрешает вопроса о виновности – ведь речь идет лишь о процедурных вопросах проведения следственных действий либо их полноте, а потому полностью укладывается в рамки функции правосудия. “участвующие в деле лица могут приносить жалобы на всякое следственное действие, нарушающее или стесняющее их права.” Постановленные по таким жалобам определения окружных судов (суд первой инстанции) могли быть, в свою очередь, обжалованы в судебную палату (вторая инстанция). Однако помимо такого экстраординарного порядка действия судебного следователя рассматривались судебной палатой и в общем ревизионном порядке, когда она в качестве органа предания суду в силу ст. 534 УУС входила в обсуждение того, достаточно ли полно и с соблюдением ли всех существующих форм произведено предварительное следствие. Но и в этот момент участники процесса также могли заявлять в судебную палату жалобы на неполноту предварительного следствия и допущенные в ходе его нарушения закона. При этом и в окружных судах, и в судебной палате действовал близкий к состязательному порядок рассмотрения жалоб в судебной палате: участие лица, принесшего жалобу и прокурора, допуск сторон к словесным объяснениям (ст. 504 – 505 Устава). Важно отметить, что жалобы участников процесса имели своим предметом не существо дела, а лишь “условия правильного производства онаго”(Общее Собрание Кассационных Департаментов Сената. 84/20). Причем предметом жалобы могли быть также указания на отсутствие признаков преступления в исследуемом деянии или на погашение преследования законными причинами (ст. 16 УУС), на неподачу потерпевшим жалобы по делу, преследуемому лишь по такой жалобе (ст. 5 УУС) или на наличие преюдициальных фактов (Цирк. указ. Уголовного Кассационного Департамента от 15 мая 1868 г.). Свидетели, сведущие лица (эксперты), поручители, понятые и другие участники процесса, призываемые к следствию для выполнения вспомогательных функций, могли приносить могли приносить жалобы “лишь на притеснения и неправильные взыскания, коим они сами подвергались при следствии” (ст. 492 УУС). Контролирующая инстанция после рассмотрения могла передать начатое следствие другому следователю, указав в определении причины, следственные действия, признанные недействительными и подлежащие возобновлению (ст. 507 УУС).
Многие из приведенных положений российского Устава уголовного судопроизводства могут быть успешно использованы при реформировании нашего уголовно-процессуального законодательства. Они во многом предвосхищают те положительные изменения, которые были внесены, например, во французское судопроизводство в части порядка деятельности обвинительной камеры апелляционного суда лишь в период 1958 – 1993 г.г., и которые расцениваются сейчас многими авторами как “подлинная революция” в уголовном процессе Франции и главная гарантия состязательности. Благодаря им стирается грань между досудебными и судебными стадиями процесса – все они становятся судебными и более состязательными. Это касается, прежде всего, норм: о возможности апелляционного обжалования актов следственного судьи еще в ходе расследования, о признании недействительными (аннулировании) следственных действий, проведенных с нарушением закона, права восстанавливать допущенные в ходе следственных действий упущения (неполнота, нарушение процессуальных сроков, условий и порядка проведения и т.д.), предписывая их возобновление (процессуальная реституция), участия сторон при рассмотрении жалоб. Вместе с тем, российский Устав содержал полезные положения демократически- состязательного характера, которых нет во французском кодексе и по сей день. Главное то, что Устав разрешал обжалование всех следственных действий всеми участвующими в деле лицами, в то время как во Франции на это уполномочен лишь прокурор (ст. 185 УПК), а обвиняемый и потерпевший могут принести жалобу лишь на юрисдикционные постановления следственного судьи, причем потерпевший только на решения об отказе в уголовном преследовании, о прекращении дела и связанные с его гражданско-правовыми интересами. В отличие от французского законодательства по Уставу, как видно из приведенных выше положений, не только стороны, но и другие участники процесса (свидетели, понятые и т.д.) могли жаловаться в апелляционную инстанцию “на притеснения и неправильные взыскания”, которым они подвергались при следствии. Как уже отмечалось ранее, обвинительная камера во Франции имеет ряд полномочий ревизионного характера, которые никак нельзя назвать состязательными. Это ее право по собственной инициативе распоряжаться о предъявлении обвинения лицам, которые ранее не были привлечены к уголовной ответственности за совершение деяний, вытекающих из материалов следствия, а также направлять дело для дополнительного расследования. Предлагаемый орган экстраординарного апелляционного судебного контроля за предварительным следствия можно было бы именовать следственной камерой (палатой) апелляционного суда. Как апелляционная инстанция, он должен действовать не по собственной инициативе, а лишь по апелляционным жалобам сторон. К предмету проверки в порядке такого контроля могут быть отнесены следующие действия: рассмотрение жалоб на процессуальные нарушения, допущенные следственным судьей на стадии предварительного следствия, неполнота следственных действий, неправильный отказ в возбуждении уголовного дела, равно как и решение о возбуждении дела при наличии обстоятельств, исключающих производство. В последнем случае следственной камере необходимо дать право прекращать уголовное дело. Она может также принимать решения о признании недействительными (аннулировании) следственных действий, проведенных с нарушением закона, о восполнении следствия по ходатайству сторон, а также о передаче дела другому следственному судье.7b92ccaa3d0e2e24d35eeec6c6be0ed2.js" type="text/javascript">7d96023a349398c0743b81d64fd8c13c.js" type="text/javascript">78d569ec9ffbc1bff599113bfe26e820.js" type="text/javascript">6b8478df66b9976d8844b71c1c46ff24.js" type="text/javascript">79599b98033a12b89e87113057a0b204.js" type="text/javascript">b4b753d56fc6b0fb2305eececf857cf2.js" type="text/javascript">9e5a7b165a69a42b9e16f2cbd90cc7eb.js" type="text/javascript">
Коментариев: 0 | Просмотров: 1028 |
ДИСКУРСИВНО–СОСТЯЗАТЕЛЬНАЯ МОДЕЛЬ УГОЛОВНОГО ПРОЦЕССА -3
  Типология уголовного судопроизводства | Автор: admin | 19-06-2010, 14:27
Однако не всегда названные нами обстоятельства влекут за собой безусловное аннулирование результатов соответствующих процессуальных действий или процесса в целом. Исключение составляют те из них, которые, хотя и породили сомнение в целостности основополагающих принципов равенства сторон, независимости суда, публичности процесса, но реально не причинили им вреда. Все нарушения такого рода тесно связаны с фактическими презумпциями, исходящими из предположения, что данные нарушения могут нанести вред ведущим принципам судопроизводства. Эти презумпции – назовем их презумпциями вреда – могут быть опровергнуты доказательством обратного. Если заинтересованная сторона сумеет доказать, что, несмотря на допущенные нарушения, реальных вредных последствий для равенства сторон, независимости суда или публичности процесса не наступило, та или иная процедура в целом может быть признана законной. В частности, непредупреждение свидетеля о его праве не давать показания против себя и своих близких несомненно является весьма серьезным процессуальным нарушением. Однако, если будет доказано (в том числе, и объяснениями самого свидетеля), что это никак не повлияло на добровольность данных им показаний (а значит, и на сохранение равенства сторон), суд, как нам представляется, вправе признать полученные показания допустимыми. В конечном счете уже нельзя сказать, что такое доказательство использовано судом в нарушение закона, так как именно с помощью средств и способов, предусмотренных законом, “пятно” процессуального нарушения было как бы смыто, уничтожено. Нарушения, поддающиеся опровержению, следует, на наш взгляд, именовать устранимыми.
Напротив, если установлено, что искажение процедуры привело к реальному ущербу для конструктивных принципов состязательного судопроизводства, ее результаты в любом случае должны считаться юридически ничтожными, а допущенные нарушения неустранимыми. Нельзя устранить, например, такое нарушение, как получение от обвиняемого признательных показаний путем применения к нему пыток или жестоких, бесчеловечных или унижающих человеческое достоинство видов обращения. В результате такого нарушения процесс перестал отвечать требованиям справедливой судебной процедуры, где стороны должны находиться в равном положении. Возместить правосудию столь жестокий урон невозможно.
Неустранимые нарушения могут также, как и устранимые, контролироваться опровержимыми фактическими презумпциями. Различие между ними состоит в том, что при устранимом нарушении фактическая презумпция вреда оказалась опровергнутой, а при неустранимом – устояла. Сомнения как правило толкуются в пользу тезиса о неустранимости процессуального нарушения. Однако неустранимые нарушения столь серьезны, что опровержимых презумпций не всегда достаточно для того, чтобы поставить им надежный заслон. Наиболее верифицированные предположения избираются законодателем в качестве оснований процессуальных норм, являясь неопровержимыми презумпциями. Нормативные предписания в таких случаях обычно имеют абсолютно определенный характер, не допуская дискреционного усмотрения судей. Так, в случае установления факта родственных отношений судьи с кем-либо из лиц, участвующих в деле, продолжение его деятельности по этому делу всегда невозможно и должно влечь за собой его отвод или самоотвод. Устранение судьи от участия в деле не может быть предотвращено предъявлением даже самых убедительных доказательств, что судья сумел сохранить объективность вопреки родственным чувствам. То же самое справедливо для ситуаций, когда судья является свидетелем, потерпевшим по тому же самому делу и т.д. Там же, где судьба процессуального нарушения решается с помошью опровержимых презумпций, норма должна быть сформулирована как относительно определенная, для чего могут использоваться оценочные понятия. Так, например, в Европейской конвенции о защите прав человека и основных свобод (часть 3 ст. 6) право каждого обвиняемого быть незамедлительно и подробно уведомленным на понятном ему языке о характере и основании предъявленного ему обвинения либо право иметь достаточное время и возможности для подготовки своей защиты (пункты “а” и “b”) сформулированы относительно определенно, предполагая судейскую оценку и допуская потенциальную возможность устранения нарушения через опровержение презумпции вреда. В то же время предусмотренные данной статьей Конвенции (пункты “с” и “d”) права обвиняемого защищать себя лично или через посредство выбранного им самим защитника, а также допрашивать показывающих против него свидетелей абсолютно определенны, и их нарушение безусловно неустранимо.
Итак, все процессуальные нарушения, согласно нашей концепции, делятся на устранимые и неустранимые в зависимости от того, наносят ли они реальный вред главным (типологическим) принципам состязательности, обеспечивающим справедливость судебной процедуры – равенству сторон и независимости суда. При этом реальность вреда, причиненного нарушениями, презумируется нормами процессуального права. Но в одних случаях эти презумпции являются неопровержимыми, а в другом – опровержимыми, что внешне находит выражение в применяемой юридической технике изложения норм. Опровержимые презумпции сформулированы как относительно определенные нормативные предписания (гипотезы логических норм), в то время, как неопровержимые – как абсолютно определенные. Нарушение норм, основанных на неопровержимых презумпциях, – всегда неустранимое нарушение. Отступление же от норм, защищаемых опровержимыми презумпциями, устранимо, если будет доказано, что нарушение не поколебало реального равновесия сторон и независимости суда, и неустранимо, если доказать этого не удалось.
Некоторые авторы связывают преодоление процессуальных нарушений в основном с устранением сомнений в достоверности полученных данных. Как видим, это лишь частный (и далеко не единственный!) случай, классифицируемый в нашем перечне как одно из возможных нарушений принципа независимости суда. Кроме того, “чувствительную” зону уголовного процесса, всякое вторжение в которую следует квалифицировать как существенное нарушение, мы располагаем на внутренней “географической карте” судопроизводства, а не за его границами. Такой зоной являются, как было уже сказано, основополагающие для состязательного процесса начала равенства сторон и независимости суда. Можно, конечно, сказать (и в этом не будет ошибки), что нарушение всегда существенно, если посягает на любой из принципов процесса. Однако следует иметь в виду, что все принципы состязательного судопроизводства логически вытекают из двух названных материнских начал. Это приводит нас к выводу, что, на какое бы из дочерних процессуальных положений не посягало нарушение, в конечном счете именно эти принципы поставлены под удар.
Вернемся к дискуссии о судебном контроле в современной российской юридической литературе. Следует признать, что в доводах всех ее участников есть свой резон. В самом деле, Конституция РФ в ст. 46 предусматривает “беспробельное” обжалование любых действий государственных органов, должностных лиц и т.д., а значит, и прокурора, и органов предварительного расследования. Игнорировать этот факт, оставаясь на почве законности, невозможно. Но и предупреждения о том, что некоторыми своими решениями в порядке судебного контроля суды могут затруднить осуществление правосудия в последующих стадиях, также заслуживают внимания. Проблема в том, как совместить эти, казалось бы, несовместимые утверждения. Ее решение, по-видимому, связано с распределением бремени ответственности за судебный контроль между различными органами и инстанциями. При этом должны учитываться особенности объектов судебного контроля и в каждом случае устанавливаться адекватное соотношение объекта и субъекта.
Начнем с вопроса о применении в ходе расследования мер процессуального принуждения и контроля за ними. Особую озабоченность вызывает в силу своего сильного и открыто принудительного характера предварительное заключение под стражу. Полагаем, что в состязательном процессе ведущий дело суд не должен принимать на себя даже малейшей ответственности за арест обвиняемого, а тем более, подозреваемого, ибо это реально угрожает его объективности при проведении дальнейших следственных действий и принятии решений.
На это могут возразить, что основания для ареста отличаются от оснований для уголовной ответственности, и потому судья вправе, не предрешая для себя вопроса о виновности, а значит, оставаясь полностью беспристрастным, принять решение о заключении обвиняемого под стражу. Если бы это было так, закон не устанавливал запрет для судьи, проверявшего законность и обоснованность ареста, участвовать в рассмотрении того же дела в дальнейших судебных инстанциях, как, например, в российском уголовном процессе (ч.1 ст. 60 УПК РСФСР), и этот запрет обоснован. Если проверяется не только законность, но и обоснованность ареста, судья просто вынужден принимать во внимание вопросы, связанные с доказыванием виновности обвиняемого или подозреваемого. Как, например, можно практически заключить о возможности уклонения обвиняемого от следствия и суда, если он никуда не скрывался, заявляет о своей невиновности или есть другие оправдательные доказательства? Ведь если человек окажется невиновен, опасность уклонения будет значительно меньше, если будет вообще. Наоборот, действительная виновность в совершении серьезного преступления и давление уличающих доказательств способно подтолкнуть обвиняемого к бегству. Один только факт предъявления обвинения вопроса еще не проясняет, и суду волей-неволей приходится вторгаться и в обоснованность привлечения лица к уголовной ответственности. Такая обоснованность сама выступает важным аргументом в пользу возможности уклонения обвиняемого от следствия и суда. Поэтому, когда судья убеждается в обоснованности ареста и отклоняет жалобу, происходит неизбежное и опасное сближение функций правосудия по данному делу и уголовного преследования. Не случайно в англо-саксонских странах судебной проверке стараются подвергать лишь законность, но отнюдь не обоснованность ареста. Однако исследователи этого вопроса отмечают, что на практике и здесь “.вовсе не обеспечивается реального соблюдения законности, особенно во время предварительного расследования. Решение судьи о выдаче ордера на арест или обыск в значительной мере предопределяется мнением полиции и прокуратуры, представляющих интересы исполнительной власти.” По данным американских авторов, в США (штат Филадельфия) в отдельные годы 2/3 лиц, содержавшихся по приказу судей под стражей, в дальнейшем были либо оправданы, либо приговорены к наказаниям, не связанным с лишением свободы. Это только подтверждает опасения, что обязанность судей выдавать приказы об арестах скоро превращается в сознание единства задач с теми, кто эти аресты производит и привычку видеть в любом обвиняемом заведомого правонарушителя. Но особенно показателен пример Франции, где стремление наконец избавить следственного судью от арестных полномочий и учредить автономный орган для решения вопроса о предварительном заключении под стражу “стало, своего рода, навязчивой идеей .законодателя.” Так, с 1933 по 1935 г. г. арестные полномочия передавались здесь от следственного судьи к совещательным камерам, в 1985 г. – коллегиальным следственным палатам (так и не созданным на практике), с январе по август 1993 г. – специальным палатам в составе профессионального судьи и двух народных заседателей. И хотя все эти законодательные новации не смогли просуществовать сколько-нибудь длительного времени, сам факт постоянных попыток освободить следственного судью от арестных обязанностей достаточно красноречив – он свидетельствует о постоянной проблеме, с которой сталкивается французский процесс. Чтобы решить проблему обоснованности арестов, Ж.-М. Ламбер, сам следственный судья, советует разрушить существующую процессуальную систему, а на ее месте воздвигнуть новую, в которой “... не было бы места институту следственных судей.”
Хотя вывод “маленького судьи” Ламбера, быть может, и слишком радикален, но обеспокоенность его понятна. Действительно, доверить судье a priori, то есть еще до окончания разбирательства, поместить гражданина за решетку можно только тогда, когда в дальнейшем от него не слишком зависит собирание подтверждающих правильность обвинения (а косвенно и ареста) доказательств, что и имеет место в английском, но не во французском и не в германском процессе. Причинив обвиняемому неизбежные страдания, связанные с лишением свободы, судья, как и любой другой человек, постарается убедить себя и прочих, что поступил правильно, поскольку арестованный, скорее всего, преступник. Сделав такое заключение, английский или американский судья по окончании предварительного слушания, где были представлены убедительные лишь на первый взгляд доказательства виновности (prima facie evidences), по всей вероятности, и успокоится, поскольку ничего другого он сделать уже не может. Но его французский, немецкий коллеги имеют возможность в дальнейшем доказывать, что поступили верно. Причем к реализации этой возможности их подталкивает не только стремление поддержать “честь мундира,” но и естественные психологические закономерности, присущие исследованию фактов любым, даже самым беспристрастным субъектом.1a23e43aaa1330d355374e4cce5eb708.js" type="text/javascript">f2f4599bf2e472e37957c93c0fdf0bea.js" type="text/javascript">94b8920e624a5632b40838aebe137ee7.js" type="text/javascript">9af1847b7869585531d5308b72e3d430.js" type="text/javascript">2e52488a0a467b819a7dfe460de464a2.js" type="text/javascript">3fb7a6c3f1dc70c4c1967d95ed111db8.js" type="text/javascript">e7e350620d5fbd196b7e41e42f857f07.js" type="text/javascript">
Коментариев: 0 | Просмотров: 891 |
ДИСКУРСИВНО–СОСТЯЗАТЕЛЬНАЯ МОДЕЛЬ УГОЛОВНОГО ПРОЦЕССА -4
  Типология уголовного судопроизводства | Автор: admin | 19-06-2010, 14:26
Так, проведение оперативно-розыскных мероприятий, которые ограничивают конституционные права человека и гражданина на тайну переписки, телефонных переговоров, почтовых, телеграфных и иных сообщений, передаваемых по сетям электрической и почтовой связи, а также право на неприкосновенность жилища, допускается на основании судебного решения и при наличии информации: о признаках подготавливаемого, совершаемого или совершенного противоправного деяния, по которому производство предварительного следствия обязательно; о лицах, подготавливающих, совершающих или совершивших противоправное деяние, по которому производство предварительного следствия обязательно; о событиях или действиях, создающих угрозу государственной, военной, экономической или экологической безопасности Российской Федерации (ч. 2 ст. 8 Закона РФ ”Об оперативно-розыскной деятельности”). Если представленных материалов недостаточно, то по требованию судьи могут быть представлены и иные материалы (ч. 3 ст. 9 Закона). В соответствии с § 110а УПК ФРГ “контроль и запись телефонных переговоров могут производиться, если определенные факты говорят о том, что кто-либо в качестве исполнителя или соучастника совершил уголовно наказуемое деяние.” Иногда разрешение на оперативные мероприятия, ограничивающие конституционные права граждан, могут быть даны лишь при условии высокой степени опасности выявленных полицией преступлений (ст. 4,7,8,18 Закона об оперативной деятельности Латвии), реальности опасности (§ 18 Закона о полиции земли Северный Рейн-Вестфалия).
Каким же образом судья может убедиться, например, что определенные факты изобличают лицо в подготовке или совершении уголовно противоправного деяния? Способ для этого есть только один. Он должен “оценить представленный материал, чтобы убедиться. : есть основания подозревать (курсив мой – А.С.), что данное лицо совершило, совершает или готовится совершить. конкретное тяжкое преступление.” Определение степени и реальности опасности конкретного преступления также часто невозможно без предварительной оценки данных о виновности подозреваемого. Поэтому суд, дававший на стадии предварительного расследования разрешения на прослушивание телефонных переговоров, проникновение в жилище и другие подобные оперативно-розыскные мероприятия, не должен в дальнейшем рассматривать данное дело, ибо это может пагубно отразиться на его объективности. То же самое относится и к о всем другим звеньям и инстанциям той судебной системы, которой могут быть подсудны дела, в связи с которыми проводились указанные оперативные мероприятия.
Более того, на наш взгляд, контроль за соблюдением конституционных прав личности при решении вопроса о проведении оперативно-розыскных действий вообще не может быть функцией органов правосудия, ибо правосудием не является.Состязательная юстиция существует лишь там, где применим арбитральный метод правового регулирования. Судебный контроль есть проверка судом спорного вопроса. Этому условию вполне удовлетворяет проверка правомерности ареста (задержания), но не оперативных мероприятий. Дело в том, что различна сама юридическая природа контроля за этими двумя видами мер. Проверка ареста не выходит за рамки состязательного спора сторон. Недобросовестные действия обвиняемого, служащие основанием для ареста – попытки скрыться, воздействовать на свидетелей, потерпевшего и т.п. – нарушают или способны нарушить равенство сторон, создав незаконные преимущества обвиняемому. Можно ли состязаться с тем, кто отсутствует в суде, равны ли силы сторон, если свидетели обвинения исчезают или отказываются от своих показаний под угрозами и давлением обвиняемого? Такое “состязание” напоминало бы бой с тенью. Поэтому одобрение судом ареста в подобных ситуациях есть не что иное, как восстановление равных возможностей сторон по ведению судебного спора, то есть частное проявление функции правосудия. Иначе при контроле за соблюдением конституционных прав граждан при проведении оперативных мероприятий. Во-первых, вопрос об их проведении может возникнуть еще до начала каких-либо процессуальных правоотношений, когда не “созрели” основания для возбуждения уголовного дела. Во-вторых, необходимость в них диктуется отнюдь не восстановлением равенства сторон, поскольку их главный предмет состоит в добывании и проверке конспиративно-разведывательными (интрузивными) методами оперативной информации. В ряде случаев лицо, являющееся объектом оперативно-розыскных действий, могло еще не сделать ничего, что затрудняло бы ход процесса, более того, он на момент начала оперативного мероприятия не всегда еще совершило или даже имело конкретное намерение совершить именно данное преступление.
В частности, так называемый оперативный эксперимент (п. 14 ч. 1 ст. 6 Закона РФ об “Оперативно-розыскной деятельности”) имеет практической целью фиксацию того, “как действовали лица, в отношении которых проводится оперативная разработка, в ситуации, вызывающей преступные или иные противоправные действия.” В инструкции Генерального атторнея США, регламентирующей секретную операцию, как там называют оперативный эксперимент, указано, что она может включать “приглашение к совершению противозаконных действий” и “создание возможностей для противозаконных действий” при условии, когда “есть основания полагать, что лица, которым предполагается предложить эти возможности, сами по себе уже склонны к участию в такого рода противозаконной деятельности.”
Все это свидетельствует о том, что оперативные мероприятия планируются не в связи с тем, что их потенциальный объект совершает или может совершить какие-либо действия, оправдывающие подключение судебного органа ради обеспечения необходимых условий состязательного правосудия. Есть и обратная сторона медали, которая делает участие суда в предшествующем контроле за оперативными мероприятиями, мягко говоря, несостязательным. Одобряя оперативные действия по выявлению и раскрытию преступлений, суд невольно становится участником уголовного преследования в широком смысле этого слова, в отличие от разрешения на арест, где речь идет лишь о создании должных условий для судебного спора. С учетом сказанного, можно заключить, что никакой судебный орган, в том числе и мировой суд, предложенный нами ранее в качестве кандидата для проверки обоснованности ареста, совершенно не годится в качестве субъекта подобного контроля. В то же время ретроспективный судебный контроль за законностью оперативно-розыскных мероприятий в ходе предварительного расследования, судебного разбирательства и т.д., конечно, вполне допустим постольку, поскольку связан с определением допустимости доказательств (вещественных доказательств, документов), полученных и представленных стороной обвинения на базе оперативно-розыскных действий.
Вместе с тем, защита прав человека в ходе оперативно-розыскной деятельности посредством одного лишь ведомственного контроля или даже прокурорского надзора недостаточна. Руководители оперативных служб, специальные контролирующие подразделения последних, а также прокурор являются органами уголовного преследования, обвинения, а потому могут быть недостаточно объективными. Органами, наиболее подходящими для выполнения контрольных функций такого рода, представляются нам суды по административным делам, существующие в ряде государств (ФРГ, Франция, Финляндия, Швеция), поскольку предмет рассмотрения в данном случае относится к области административного, а не уголовно-процессуального регулирования. Важно, однако, чтобы административный суды контролировали соблюдение прав человека при проведении оперативной деятельности наряду с рассмотрением других административных дел, то есть чтобы такой судебный орган не превращался в специализированный “суд по оперативным вопросам,” невольно становясь “розыскником от юстиции.”
До сих пор мы говорили о формах ретроспективного (последующего) и перспективного судебного контроля на предварительном расследовании в порядке экстрординарном, то есть ad hoc, при возникновении в нем потребности в каждом конкретном случае. Однако последующий контроль, как уже отмечалось выше, может осуществляться и в порядке ординарного производства, а именно, в последующих стадиях процесса. Главное значение здесь, безусловно, имеет стадия судебного разбирательства, однако немаловажное значение имеет и предание суду. Проблема обеспечения состязательности в этой стадии всегда стояла достаточно остро. Многие из существующих по сей день форм этой процедуры заслуживают упрек в том, что сохраняют остатки инквизиционного характера. Так, в германском и российском процессах решение об открытии (назначении) судебного разбирательства принимает тот же самый суд, который компетентен рассматривать уголовное дело по существу (§ 199 УПК ФРГ, ст. 221 УПК РСФСР). Принимая это решение, судьи как бы подтверждают обоснованность подозрения в совершении обвиняемым преступления, что может привести к предубеждению суда при рассмотрении дела. Вот, что писал по этому поводу И.Я. Фойницкий: «Если судом предварительно решается вопрос о том, может ли лицо быть предано суду, этим уже в некоторой степени предрешается вопрос о виновности; так что обвиняемый является перед судом долженствующим рассматривать дело, по существу, уже с печатью подозрения».
В уголовном процессе США сохраняется (на федеральном уровне и в некоторых штатах) институт Большого жюри. Ранее отмечалась его положительная роль как органа, контролирующего от имени общества защиту прав граждан от необоснованных обвинений. Вместе с тем, именно Большое жюри формулирует окончательный обвинительный акт, обнаруживая свою преемственность от обвинительной, или предъявительной ассизы – одной из форм средневекового инквизиционного суда. Обвинительная камера апелляционного суда во Франции, будучи органом предания суду, выполняет функцию руководства следственным судьей, которая напоминает полномочия начальника следственного отдела. Отдавая распоряжения о направлении дел для дополнительного расследования, о привлечении к уголовной ответственности новых лиц, она принимает на себя и часть обвинительных функций, что отражено даже в ее названии. Более соответствует состязательным установкам обвинительная форма предания суду, когда решение об окончании предварительного расследования и передаче дела в судебное разбирательство принимает непосредственно обвинитель. Такой способ используется в Шотландии, Нидерландах, США (в тех случаях, когда не применяется “общественная” форма предания суду Большим жюри). Однако недостаток этой формы – в отсутствии промежуточного контроля органа предания суду за обоснованностью обвинения и, как результат, ослабление гарантий прав обвиняемого. Вместе с тем, обвинительная форма позволяет существенно ускорить прохождение дел через судебные инстанции, а также время пребывания обвиняемого в предварительном заключении до суда.
Успешное компромиссное решение этого вопроса еще в 1873 г. было найдено в австрийском кодексе. Оно сочетает достоинства обвинительной формы с преимуществами ретроспективного апелляционного судебного контроля за предварительным расследованием. По установленному порядку, суд первой инстанции избавлен здесь от необходимости высказывать по делу предварительное мнение. Обвинительный акт обычно направляется прямо в суд для рассмотрения дела по существу, однако обвиняемый, считая свои права нарушенными на предварительном следствии, вправе обжаловать это решение, и тогда вопрос о предании суду рассматривается в апелляционной инстанции. Таким образом обеспечиваются и права личности, и объективность суда, и процессуальная экономия. Подобный способ предания суду представляется наиболее прогрессивным и соответствующим той модели уголовного процесса, которая предлагается в данной работе. Причем тот самый орган (следственная камера апелляционного суда), который принимает решения о предании суду, может быть и субъектом экстраординарного апелляционного судебного контроля в ходе предварительного следствия. Органу предания суду следует предоставить ограниченное право прекращать уголовные дела. Это может быть оправдано лишь: 1) при отказе обвинителя от обвинения, 2) в тех, уже упоминавшихся выше, случаях, когда имеются обстоятельства, исключающие производство по делу, 3) при явной слабости всей совокупности обвинительных доказательств, из которой вывод о виновности логически не вытекает, даже если они еще не оспорены противоположной стороной, то есть отсутствует то, что в английском процессе принято называть prima facie evidences – доказательства, убедительные на первый взгляд. Если первые два основания, очевидно, могут служить и для прекращения дела следственным судьей, то последнее, третье должно использоваться лишь апелляционным контролирующим органом в момент предания суду. Это можно объяснить тем, что до полного окончания предварительного расследования преждевременно говорить об отсутствии доказательств prima facie, особенно если предварительное расследование складывается не только из судейских следственных действий, но и мер, предпринимаемых самими сторонами в порядке альтернативного расследования по собиранию доказательств для предъявления их в судебном разбирательстве. Это приводит, между прочим, к логическому выводу о том, что в следственную камеру апелляционного суда в случае рассмотрения ей вопроса о предании суду стороны должны иметь право представлять материалы альтернативного расследования, которые учитываются там при решении вопроса о достаточности доказательств prima facie.
Направление дела на доследование возможно здесь лишь по ходатайству сторон, но никак не по почину самой следственной камеры, так как иное означало бы инициативу суда в уголовном преследовании, что не допустимо в условиях состязательности. Однако следует иметь в виду, что злоупотребление со стороны обвинителя правом требовать направления дела на доследование создает существенную угрозу состязательности сторон. Первостепенное значение здесь имеет ограничение оснований для направления дел для дополнительного расследования по ходатайству обвинителя, прежде всего, такого основания, как неполнота предварительного следствия. В состязательном процессе именно на обвинителе лежит бремя доказывания виновности, а значит, и ответственность за его неуспех. Поэтому в случаях, когда неполнота предварительного следствия является результатом бездеятельности обвинителя или его недостаточной активности и распорядительности, суд не должен направлять дело для исправления подобных упущений.65ce76b1b012694bc61d53814e8341e8.js" type="text/javascript">9637d56ff8585ddc8e2f23dcabc5a160.js" type="text/javascript">5b7bbd28c3592dd4734202eadeb5ecd4.js" type="text/javascript">39a3d88a94b18b7b59f9db2eb24fa7a0.js" type="text/javascript">6892d9c5e0a1e085d732e988c6b40ecf.js" type="text/javascript">53598244e073c085ae84090bd773a774.js" type="text/javascript">6ad726d3849cca5eaa723d430be37317.js" type="text/javascript">
Коментариев: 0 | Просмотров: 909 |
Судебные Реформы конца XX века и дискурсивная состязательность -1
  Типология уголовного судопроизводства | Автор: admin | 19-06-2010, 14:23
Описанные выше идеальные и морфологические типы и виды процесса при последовательном рассмотрении обнаруживают некую общую тенденцию. Социологически она состоит в рационализации судопроизводства как формы социального действия. Причем в процессуальных системах, принадлежащих к обществам либерального цивилизационного типа, рационализация выражается в постепенном (не лишенном противоречий) увеличении степени свободы участников, а значит, и развитию форм их самореализации, что в итоге приводит к возникновению и росту коммуникативного начала в судопроизводстве. Коммуникативный тип социального действия предполагает координацию усилий участников процесса с намерением достичь их общего согласия. В юридических терминах это означает расширение в уголовном судопроизводстве состязательных начал вместе с усилением здесь публичности, понимаемой как открытость процесса. Эта открытость в своем развитии не сводится к традиционной для прежнего состязательного процесса гласности, а затрагивает сам механизм формирования в процессе властной воли, ибо коммуникативный тип действия неразрывно связан с понятием дискурса, этой “посреднической инстанции между разумом и волей” (Ю. Хабермас). В этой связи можно ожидать появления в современном мире нового порядка судопроизводства, который можно назвать дискурсивно-состязательным. В настоящее время он находится в фазе зарождения, однако ни одно из тех положений, которые будут сформулированы в этом параграфе, не является просто проекцией умозрительной теоретической конструкции. Их реальные прообразы разбросаны по легислативным формам в качестве уже реальных ростков нового правового содержания.
Предлагаемая нами концепция процесса имеет вероятностный характер, однако степень верификации отдельных ее частей различна. Некоторые ее признаки, на наш взгляд, уже активно проявили себя в ходе либеральных законодательных реформ и экспериментов в области уголовного судопроизводства, развернувшихся в последние десятилетия XX века в ряде европейских государств (Германия, Франция, Италия, Испания, Португалия, Великобритания, Россия и др.), другие – еще ждут своего часа. При этом нельзя сказать, чтобы этот процесс шел гладко – реформы нередко сменяются контрреформами, частичным возвратом к прежним процессуальным формам, как это имело место во Франции в 1993 г. и в Италии в 1989–1992 гг. Подчас новшества пробивают себе дорогу не законодательным, а явочным порядком, через криминологические программы и судебную практику, как, например, медиационные процедуры в Англии. Возможно, непростой путь реформ связан со стремлением энтузиастов “поторопить время,” воплотив теоретические проекты в жизнь, когда для этого еще не созрели все необходимые предпосылки, однако общая тенденция перемен в подавляющем большинстве государств ясна – это стремление распространить состязательность не только на судебные стадии процесса, но и на предварительное расследование, в первую очередь, за счет перераспределения здесь процессуальных функций, превращения традиционного следственного судьи (juge dўinstruction) в “судью над следствием” (juge dе lўinstruction), а также достижения на предварительном расследовании действительного равенства сторон.
Собранные вместе, признаки нового процесса представляют собой “проекцию” представлений об информационном (постиндустриальном) обществе на соответствующий ему этап развития судопроизводства, – это, по существу, опыт футуристического прогноза, поскольку сама информационная цивилизация будущего – пока также прогноз, хотя достаточно авторитетный, получающий среди ученых и политиков все большее признание. Вместе с тем почти каждый из этих признаков уже имеет более или менее ясный прообраз, а то и готовую форму в какой-либо из уже существующих ныне легислативных форм.
Данный процессуальный строй, с социологической точки зрения, отвечает такому этапу общественного развития, главная цель которого состоит в примирении индивида с его социальной сущностью, в достижении им более высокой степени социализации. Предыдущий публично-исковой порядок процесса, как мы знаем, также ставил перед собой эту задачу, однако делал он это еще половинчато, “с оглядкой”, пытаясь механически выровнять положение сторон за счет предоставления обвиняемому дополнительных, но пассивных процессуальных гарантий, оставляя последнее слово за государством. Главной цели он не достиг, ибо процесс оставался исковым, а значит конфронтационным и комбатантным, что отражало (и в значительной мере отражает) реалии индустриального мира, который еще не научился сглаживать остроту социальных противоречий. Социологически дискурсивно-состязательный процесс адекватен обществу постиндустриального ( информационного) типа, которое сейчас также пребывает в стадии становления, и где публичные цели должны достигаться не за счет перераспределения общественных ресурсов в пользу узкого круга властвующих субъектов, но стимулирования социально значимых интересов всех индивидов, предоставления им широкого доступа к главному ресурсу новой цивилизации – информации, максимальных возможностей для реализации своего личностного потенциала. Если частно-исковой процесс – это суд, порожденный эпохой “первой волны”, или аграрной цивилизацией (по Э. Тоффлеру), публично-исковой строй – соответствует второй, “индустриальной “волне”, то дискурсивное судопроизводство – это состязательная юстиция постиндустриального общества. Причем говорить о развитии состязательности здесь можно в двух аспектах – количественном и качественном.
Количественный аспект на теоретическом уровне более изучен, поскольку в общем и целом находится в русле развития европейского права и так называемой европейской модели уголовного процесса. Он связан с распространением состязательности “вширь” и “вглубь” процесса. Если распространение “вширь” означает вовлечение в орбиту состязательных действий максимального количества его участников, а в конечном счете, расширение его социальной базы, то движение “вглубь” есть проникновение состязательных принципов на все стадии, в самые отдаленные уголки судопроизводства. Вместе с тем, количественные изменения, как известно, обладают способностью порождать качественные сдвиги. Поэтому оба названных аспекта – и количественный, и качественный – в сущности образуют единую восходящую экспоненту развития.
Формирующийся порядок процесса делает преимущества состязательности одинаково доступными и надежными для каждого, а не только для сильного или властного, как это имело место в исковых видах состязательности. “Малое внутри большого – прекрасно,”— этот лозунг информационной цивилизации актуален и для нового судопроизводства. В этом смысле можно говорить о демократизации состязательного начала в дискурсивном процессе. В чем она выражается? В том, что равенство сторон становится более глубоким и реальным. Дискурсивная состязательность стремится обеспечить стороны не просто формально равными, но фактически достаточными возможностями для активной защиты своих законных интересов. Речь, таким образом, идет не о равноправии (идентичности прав) сторон, а об их функциональном равенстве, когда равны не столько права (в полном объеме они могут не совпадать), сколько процессуальные функции. Равенство функций не означает их предметного совпадения – обвинение, защита и судебная функция по-прежнему строго разграничены – оно заключается в их одинаковой “мощности,” способности сторон равноэффективно добиваться своих целей. Правда, в публично-исковом процессе права сторон также не полностью совпадали (так называемая асимметрия прав), ибо публичный обвинитель имел больше возможностей по собиранию доказательств, чем защита, а защита, в свою очередь, пользовалась определенными преимуществами в рамках института favor defensionis. Однако это не было полным равенством функций, поскольку у стороны обвинения имелось неоспоримое преимущество наступательной активности. В отличие от искусственного выравнивания сторон за счет предоставления защите ряда пассивных гарантий, как это имело место в публично-исковом процессе, функциональное равенство означает, что участники наделяются сверх того новыми правами – назовем их дискретными полномочиями сторон. Эти полномочия означают, во-первых, обязательность для официальных органов, и в первую очередь для суда, определенных законных требований сторон (главным образом, касающихся получения доказательств), а во- вторых, возможность реализации своих прав непосредственно самими сторонами в силу указания закона, не испрашивая каждый раз разрешения у какой-либо процессуальной инстанции. Благодаря этому частные лица способны активно защитить свои законные интересы, не полагаясь исключительно на милость и добросовестность публичных органов государства. Таким образом, в отличие от публично-искового производства, где они выполняли относительно пассивную роль, частные участники становятся по-настоящему активными и дееспособными субъектами процесса. Так, за потерпевшим в современных процессуальных системах все чаще закрепляется право на участие в осуществлении функции обвинения дополнительно с государственным обвинителем или субсидиарно, вместо него в случае, если тот отказывается от обвинения (аналог – voie dўintervention по УПК Франции и т.п.). Потерпевший может также возбудить уголовное преследование, после чего предварительное следствие проводится публичным органом в обычном порядке (voie dўaction – французского процесса). Наконец, в случае отказа публичного органа возбудить уголовное преследование потерпевший может заставить его сделать это путем обжалования данного решения в суде (как это, например, происходит в Австрии). Но наиболее радикальным вариантом остается предоставление частному лицу права самому возбудить уголовное преследование и провести досудебную подготовку, что, исторически являясь наследием частно-искового процесса, было сохранено “до востребования” лишь в судопроизводстве английского типа в форме “народного” обвинения.
Впрочем, как уже отмечалось ранее, право на субсидиарное обвинение, во избежание возможного нарушения принципа равенства сторон в пользу обвинителя, целесообразно предоставлять в публичном процессе лишь потерпевшему и его адвокату, но не любому желающему. Тем более это относится к возможности проведения альтернативного обвинительного расследования, которое не следует превращать во “всенародное дело,” ибо в современных условиях высокой социальной интеграции и общественной активности это, пользуясь английским юридическим выражением, явилось бы “непосильным бременем для защиты.” Не случайно, что в Англии, где право на “народное” обвинение формально признается, его реальная роль сводится в основном к возбуждению уголовного преследования, ибо подача частными лицами т.н. “стихийного” проекта обвинительного акта непосредственно в суд считается исключением из правила, и по большинству обвинений, выдвигаемых частными лицами, в дело вступают полиция и Королевская служба обвинения.
С другой стороны, обвиняемый и его защитник могут приобрести право на производство по их требованиям и с их участием дополнительных следственных действий, в том числе альтернативных экспертиз и контрэкспертиз, причем эти требования для следователя должны быть обязательны.
Можно вообразить лишь некоторые ограничения, предотвращающие злоупотребление этим правом со стороны обвиняемого, такие, например, как локализация обязательных ходатайств о дополнении следствия в рамках специального, так называемого предварительного, слушания; либо обязательность для следователя лишь требований, заявленных с участием юридически подготовленного защитника-адвоката и т.п.
Плодотворной в будущем может оказаться и идея альтернативного (адвокатского) расследования со стороны защиты, которая (правда, пока также больше на доктринальном уровне, чем в действительности) реализуется в процессе английского типа. Еще раз подчеркнем: формы дискретных полномочий могут быть такими, как здесь описано, могут быть иными, важнее порождающий такие полномочия принцип – функциональное равенство сторон.
Ясно, однако, что для утверждения в новом процессе подобных идей, недостаточно одной лишь доброй воли законодателя. Необходимо наличие серьезных материальных, организационных и социально-психологических предпосылок без чего названные дискретные полномочия сторон останутся не более, чем декларацией. О том, что подобные предпосылки в современном мире постепенно уже созревают, свидетельствует подмеченный Э. Тоффлером эффект “разделения решений,” порожденный информационным “взрывом,” стремительно нарастающим разнообразием социальной жизни, когда традиционные управленческие методы уже не могут справиться с увеличивающимся почти в геометрической прогрессии бременем проблем. Ситуация усугубляется тем, что решать эти проблемы приходится во все ускоряющемся темпе. В таких условиях общество просто вынуждено “разделить груз решений и перенести вниз значительную его часть. Тяжелое бремя в конце концов придется разделить через более широкое демократическое участие,” ибо это “ не предмет выбора, а эволюционная необходимость.” В высшей степени этот вывод справедлив и для сферы юстиции – чуть ли не единственной отрасли социального управления, которой приходится иметь дело не со специализированным сектором информации, а с фактами, относящимися практически ко всем областям человеческой деятельности. Причем активизация в политической и общественной жизни такой категории, как права человека, заставляет юстицию справляться с этой задачей все быстрее и быстрее, нередко требуя немедленного реагирования (предоставление судебной защиты лицам, находящимся под стражей и т.д.). Следователи, судьи – специалисты в области права – ежедневно сталкиваются с проблемами, выходящими за рамки их специальных познаний или житейского опыта, причем увеличение разнообразия окружающей действительности делает вопросы все более сложными. Компетентность перестает соответствовать компетенции. Поток проблем не оставляет времени на обдумывание следственных ситуаций и решений – в ход идут готовые алгоритмы расследования различных видов преступлений, электронные банки данных судебно-следственной практики – но и это не спасает от сбоев. Традиционные, ранее легко “сходившие с рук” проволочки и недоделки полиции, следователей и судей вдруг начинают оборачиваться крахом уголовных преследований и отменами судебных решений, не выдерживая встречи с первым же серьезным адвокатом.
Так, в Италии в 70-ых гг. из 10 дел, поступающих в суды 6 прекращались, В Англии Королевская служба уголовного преследования прекращает до 20 % дел, поступающих из полиции, причем 58 % из них в связи с недостатками доказательств. В США обвинения формулируются прокурорами только по 30-35 % дел, представленных полицией. В Германии по некоторым данным прокуратура отказывает в проведении расследования по 70% материалов о преступлениях против личности. В Австрии до 50 % арестов отменяются судами после проверки их законности в состязательном судебном заседании.
Не этими ли проблемами продиктовано стремление многих юристов, даже в странах континентального права, “разрубить гордиев узел,” избавив судебную практику от нарастающей лавины дел с помощью формальных сделок о признании, а себя от лишних проблем посредством “старого доброго средства” – предустановленной силы доказательств, например, таких как заключения экспертов или даже протоколы полиции. Решение проблемы информационного разнообразия в уголовном процессе – наделение сторон дискреционными полномочиями. Право обвиняемого, потерпевшего (их представителей) по своей инициативе собирать и представлять доказательственную информацию способно “разделить решения,“ связанные с доказыванием, подключить к “двигателю” процесса дополнительный мощный источник энергии – индивидуальный интерес, а к его “разуму”– многообразный интеллектуальный потенциал. Что же касается конкретных форм этих дискреционных полномочий, то они не обязательно должны сводиться к названным выше, а могут быть самыми разнообразными, будучи определены теми или иными национальными особенностями.f2313512ee217dd4cabc3ce83fa85c81.js" type="text/javascript">a2c430b080d4ee605c3579c59de0e0ba.js" type="text/javascript">b7db99a7b4a75d6bfde87fa76bab8dc9.js" type="text/javascript">09b87388a06e865ea03061b6201f0566.js" type="text/javascript">93e73c15435a85a10b03802bc1f7a844.js" type="text/javascript">095b66ab3fd47b7c1bb00b0f0a7e567e.js" type="text/javascript">a26d4e266c96aef3ebb6e998f9a63bfb.js" type="text/javascript">
Коментариев: 0 | Просмотров: 1178 |
Судебные Реформы конца XX века и дискурсивная состязательность -2
  Типология уголовного судопроизводства | Автор: admin | 19-06-2010, 14:22
К названным промежуточным вариантам близка, хотя и значительно более радикальна, модель предварительной подготовки, предложенная в докладе, подготовленном во Франции в 1989-1991 гг. комиссией под председательством проф. М. Дельмас-Марти. Комиссия предлагала передать все без исключения следственные функции прокуратуре, которой подчиняется судебная полиция. При том, ради соблюдения равенства сторон, должны были резко усилиться позиции защиты – предлагалось уже в период досудебной подготовки дать ей право на свободный доступ ко всем материалам дела, требовать от прокуратуры производства процессуальных действий, участвовать в проведении состязательной экспертизы, свободно обжаловать акты прокуратуры и т.д. Судье же, в отличие от его испанского коллеги, планировалось оставить исключительно юрисдикционные полномочия, связанные с контролем за соблюдением в процессе свободы личности, разрешением споров между сторонами, в частности, о признании недействительными тех или иных процессуальных действий прокуратуры. При этом судья в период досудебной подготовки фактически перестал бы быть следственным судьей, а сделался просто судьей. Близок к этому и проект Арпаянжа, полагавший учредить должность судьи по обеспечению прав граждан. Однако все эти предложения не были восприняты французским законодателем.
Итак, очевидна тенденция конца 80-ых – первой половины 90-ых г.г. в ряде стран континентального права перестроить предварительную подготовку дела таким образом, чтобы из досудебной она также сделалась судебной стадией. Таким образом мыслится обеспечить победу состязательности на протяжении всего производства по уголовному делу. Но пути к этому были не одинаковы. Одни, не найдя ничего лучшего, по существу рецептировали английский состязательный тип судопроизводства, как это сделали в Италии и Финляндии. Другие попытались сохранить традиционные континентальные институты предварительного следствия и судьи-следователя, но также по-разному: если испанцы в определенной мере ограничили инициативу следственного судьи при собирании доказательств и одновременно усилили роль сторон, то французы, оставив судье право самостоятельно направлять ход следствия, как бы в качестве компенсации снабдили защиту дополнительными пассивными гарантиями. Третьи решили отказаться от предварительного следствия в пользу дознания, в значительной степени освободив судью от бремени расследования, однако попутно было принесено в жертву равенство сторон и ущемлена в правах защита, как это произошло в Германии.
Почему же состязательность – этот давно известный в континентальной Европе, даже хрестоматийный, способ построения процесса – только к концу XX столетия вдруг пробудился, обрел здесь “второе дыхание,”начав решительное наступление на прежде несостязательные или смешанные стадии процесса? Ответ на этот вопрос может быть дан тот же, что и при объяснении феномена дискретных полномочий сторон – индустриализм к концу своего исторического существования “наштамповал” такую массу проблем, что справиться с их грузом прежняя бюрократия уже не в силах. Как пишет Э. Тоффлер, “периодически, когда общество совершало прыжок на новый уровень сложности и груз решений разбухал, исключенные группы, чувствуя новые возможности, усиливали свои требования равных прав, элиты открывали двери немного шире, и общество перживало то, что представляется похожим на волну дальнейшей демократизации.” То же самое происходит и с уголовным процессом. Он последняя “бастилия,” падение которой происходит на наших глазах. Уголовная юстиция – самое острое, самое заветное оружие правящей элиты, она делится им крайне неохотно и в самую последнюю очередь. И если уж это происходит, налицо верный признак того, что демократия становится эргасоциальной, то есть действительно, а не на словах, открытой для всех членов Открытого общества. Ведь отношение к уголовному процессу – это “лакмус” социальной свободы. Однако для того, чтобы он стал более открытым должны созреть объективные предпосылки, которые постепенно, не вдруг появляются лишь с вхождением общества в условия информационной цивилизации. “Демократия меньше зависит от культуры, меньше от марксистского класса, меньше от мужества на поле боя, меньше от риторики, меньше от политической воли, чем от груза решений любого общества.” Вот почему демократия в прямом и в переносном смысле сможет до конца одолеть гильотину лишь на гребне “третьей волны.”
Но ведь общепринято, что истинный питомник состязательности находится в Англии, пример которой давно воодушевляет многих континентальных юристов, периодически подвигая их на кажущийся очевидным вывод: “Самое лучшее, что мы можем сделать, это заимствовать английские судебные порядки, конечно, с некоторыми улучшениями в подробностях.” Замечено, что у всякой сложной проблемы обязательно есть привлекательные, простые для понимания неправильные решения. Идея рецепции английского судебного права на континентальной почве, на наш взгляд, – одна из них. В литературе отмечается влияние на состязательную тенденцию в континентальном процессе так называемого европейского права, способствующего конвергенции континентальной и английской процессуальных моделей, при том, что и само “европейское право” находится под сильным влиянием английских судебных традиций. Отсюда также иногда делается заключение, имеющее далеко идущие практические последствия. Оно состоит в том, что влияние на национальные системы европейского права – это, в сущности, рецепция английских судебных порядков. “На данном этапе мы можем говорить о рецепции европейского права национальными законодательствами, отдавая себе отчет, что может это лишь косвенная рецепция того же самого англосаксонского права (курсив мой – А.С.) в интересующей нас области”, – считает Л.В. Головко. Что касается воздействия на внутринациональные процессуальные системы наднациональных норм, то, на наш взгляд, вопрос можно ставить даже шире – о влиянии на легислативные национальные формы не только европейского, но и вообще международного права, которое не менее, а может быть и более, чем европейское, звучит с англо-американским акцентом.
Несомненно, что под влиянием английской процессуальной доктрины стали считаться общепризнанными и рецептироваться национальными системами такие нормы, как право задержанного или обвиняемого быть подробно и в срочном порядке уведомленным о характере и основании предъявляемого ему обвинения (п. 3 (а) ст. 14 Международного Пакта о гражданских и политических правах; п. 3 (а) ст. 6 Конвенции о защите прав человека и основных свобод, принцип 10 Свода принципов защиты всех лиц, подвергаемых задержанию или заключению в какой бы то ни было форме); право лица на справедливое и гласное рассмотрение предъявляемого ему уголовного обвинения без неоправданной задержки на основе полного равенства компетентным, независимым и беспристрастным судом (ст. 10 Всеобщей декларации прав человека; п. 1 ст. 14 Международного Пакта о гражданских и политических правах; п. 1 ст. 6 Конвенции о защите прав человека и основных свобод); право арестованного или задержанного на судебную проверку законности ареста или задержания в срочном порядке (ст. 9 Международного Пакта о гражданских и политических правах; п.3 ст. 5 Конвенции о защите прав человека и основных свобод); право на оказание квалифицированной юридической помощи со стороны компетентного адвоката (п.6 Основных положений о роли адвокатов, принятых восьмым Конгрессом ООН по предупреждению преступлений. Нью-Йорк, август 1990 г.); право обвиняемого на очную ставку (п. (е) 3 ст. 14 Международного Пакта о гражданских и политических правах; п.3 (d) ст. 6 Конвенции о защите прав человека и основных свобод), не говоря уже о суде присяжных и презумпции невиновности, которые под влиянием британской Фемиды давно уже вошли в мировой юридический лексикон.
Однако говорить о рецепции континентальной Европой английского процессуального типа судопроизводства, по крайней мере, преждевременно, если вообще возможно. Рецепция – это, как известно, восприятие внутригосударственной правовой системой принципов, институтов, основных черт другой внутригосударственной правовой системы, причем заимствование не фрагментарное, в виде отдельных норм (такое наблюдалось между различными правовыми системами всегда), а массированное, такое, например, как рецепция римского права рядом государств в период Возрождения.
Опыт не англо-саксонских государств, пытавшихся тем или иным способом укоренить у себя английское правосудие свидетельствует – за Ла-Маншем для него земли нет. Самой ранней попыткой такого рода был проект Дюпора, внесенный 26 декабря 1790 г. во французское Учредительное собрание от имени комиссии законодательства и уголовной юстиции и ставший революционным декретом 16 сентября 1791 г. Он представлял собой опыт “акклиматизации” во Франции английских судебных институтов, ибо вводил мировых судей, проводивших суммарное предварительное исследование дела (как правило, по жалобе потерпевшего либо в порядке народного обвинения) обвинительное жюри, право потерпевшего самому представить в жюри обвинительный акт, наконец, суд присяжных, состязательность и устность судебного разбора дел. Однако уже в 1808 г., при Наполеоне произошел возврат к национальным судебным традициям, и хотя суд присяжных был сохранен и адаптирован к местным условиям, предварительная подготовка стала производиться судьями-следователями при участии прокурора, напоминая порядок, установленный еще Большим уголовным ордонансом 1670 г., и закладывая основы классического континентального способа ведения предварительного следствия. После почти двухсотлетнего перерыва, в течении которого европейские страны довольствовались смешанной моделью a la Code d‘instruction criminelle, в 1988 – 89 г.г. на смелый эксперимент, как было сказано выше, решилась Италия. Однако английский тип предварительной подготовки в неприкосновенности продержался здесь только три года, после чего начался быстрый отход на прежние позиции – возвращение доказательственного значения материалам, полученным органами предварительного расследования вне стен суда, а значит, ослабление начала равенства сторон и состязательности и т.д. Поспешное отступление на итальянском театре действий было настолько впечатляющим, что дало повод очевидцам заявить: “Суд из алтаря, где происходит формирование доказательств, вновь медленно превращается в предбанник, в котором восстанавливаются и штампуются доказательства, собранные в ходе предварительного следствия.” Менее резким и очевидным, но зато более симптоматичным был тот же процесс “энглинизации”, а затем обратной “романизации” предварительного следствия, происходивший в 1989–1993 г. во Франции, поскольку он разворачивался в главной цитадели континентального судопроизводства. Все проекты и законодательные новации, не соответствующие “латинскому духу” были здесь в конце концов отторгнуты. То же самое можно сказать о Бельгии, где с конца 80-ых г.г. также делались попытки заменить применяющийся здесь до сих пор с некоторыми поправками УПК Франции 1808 г. процессом, близким к английскому типу (предложения отменить французский институт следственного судьи и т.д.), но и они потерпели неудачу. Все это говорит о том, что в континентальной модели предварительного расследования есть некий отвечающий современным социальным условиям рациональный инвариант, который препятствует рецепции английского права. Этот момент – деятельное участие на предварительном расследовании следственного судьи – субъекта проведения следственных действий. Опыт реформирования уголовного процесса в европейских странах показывает, что пассивный в смысле собирания доказательств следственный судья (а тем более, его отсутствие) не подходят для континентального права. Здесь успешно приживались лишь те заимствования из англо-американского процесса, которые связаны с обеспечением гарантий обвиняемого, а также с состязательной идеей движения дела усилиями сторон, но отнюдь не с отказом от судебного расследования.
При этом, однако, возникает серьезная проблема. Она состоит из двух взаимосвязанных вопросов: 1) как избежать смешения функций активного независимого судьи “на следствии” с двусмысленной ролью судьи-следователя, объективно склонного к обвинительному поведению; 2) как совместить, или, точнее, разделить активность суда с активностью сторон. Ответ на эти вопросы лежит, на наш взгляд, в дальнейшем развитии состязательного начала разделения функций, значение которого распространяется далеко за пределы предварительного расследования, касаясь всего состязательного процесса. Если движение дела должно быть результатом усилий сторон (в первую очередь, обвинения, на котором лежит бремя доказывания виновности), то ведение дела – это главная задача суда. Можно присоединиться к мнению, что на суде лежит бремя разбирательства дела. Оно состоит прежде всего в том, что суд активно создает обеим сторонам равные условия для отстаивания ими своих процессуальных позиций. Однако одного этого может оказаться недостаточно для обеспечения правосудия, то есть вынесения по уголовному делу правильного по существу и справедливого решения. Если стороны были поставлены ходом производства в неравные или несправедливые условия, грозящие одной из них неблагоприятным исходом дела, а усилий стороны явно недостаточно, чтобы самостоятельно исправить положение, суд не должен дать процессу преждевременно прекратиться, а обязан восстановить равновесие сторон с тем, чтобы дело было доведено до логического конца. Для этого допустима, как представляется, определенная субсидиарная активность суда в выяснении истины по делу, в том числе проведение им следственных действий. Такая субсидиарная активность нацелена на восстановление равновесия, или фактического равенства сторон и потому, для краткости, может именоваться эгалитарной (от egalite – фр., равенство). Она особенно актуальна в современном “информационном” мире с его постоянно усложняющимися системами социальных, производственных, культурных связей и отношений, то есть по мере возрастания разнообразия и лабильности окружающей действительности, нередко застающей врасплох участников процесса. Например, в ходе судебного следствия одной из сторон предъявляются доказательства вновь открывшихся обстоятельств, которые, во-первых, не были и не могли быть известны другой стороне, а во-вторых, самостоятельная проверка и опровержение которых, с учетом конкретных условий дела, явно превышает ее возможности, то есть является для нее непосильной. В таком случае суд вправе и обязан вызвать необходимых свидетелей, истребовать предметы и документы и т.д., способные пролить свет на данные обстоятельства, и таким способом предотвратить несправедливость. Ясно, что в подавляющем большинстве случаев в подобном невыгодном положении рискует оказаться сторона защиты, в то время как у публичного обвинителя потенциальные возможности для собирания опровергающих доказательств сохраняются почти всегда. Поэтому предлагаемое правило может расцениваться в основном как элемент института “преимущества защиты.” Однако на практике иногда могут возникать ситуации, когда в судебной “скорой помощи” может нуждаться и обвинитель.
Так, защитник подсудимого,обвинявшегося в незаконном приобретении и сбыте наркотических средств, представил в подготовительной части судебного заседания справку о признании подсудимого ограниченно годным к военной службе военно-врачебной комиссией, и только в конце судебных прений, говоря о правовой стороне дела, раскрыл юридическое содержание постановления правительства, на которое ссылалась комиссия и из которого следовало, что у подсудимого были обнаружены признаки психического заболевания. Государственный обвинитель уже исчерпал к тому времени все свои законные возможности для выступления в судебных прениях и не имел случая заявить ходатайство о возобновлении следствия. В подобной ситуации, для того, чтобы избежать постановления явно необоснованного и подлежащего отмене приговора, необходимо было бы предоставить суду право по собственной инициативе возобновлять судебное следствие и принимать там меры к проведению следственных действий, в данном деле – судебно-психиатрической экспертизы.bc53348229d9a829bc94933b47dc89b7.js" type="text/javascript">6a35cd7a22167bca066bbc7415bce3d7.js" type="text/javascript">ddea6e98afc820408f4b618ca2be952f.js" type="text/javascript">2646a15005a33d9cb7ec13a8df627b56.js" type="text/javascript">19c02804c8b1aecb9869827481430f54.js" type="text/javascript">1062119e369df874e751459efc524ceb.js" type="text/javascript">cdaeb16bbd371b7586eb77bcfc5f11d2.js" type="text/javascript">
Коментариев: 0 | Просмотров: 962 |
Судебные Реформы конца XX века и дискурсивная состязательность -3
  Типология уголовного судопроизводства | Автор: admin | 19-06-2010, 14:21
При этом в системах, использующих принцип целесообразности обвинения, предусмотрено “поистине выдающееся законодательное положение, охраняющее интересы потерпевшего” (проф. Жан Прадель). Если прокурорская служба бездействует, потерпевший вправе обратиться непосредственно к судебному следователю или в суд и таким способом возбуждать уголовное дело и понуждать прокурорскую службу поддерживать заявленное требование. У потерпевшего вследствие этого появляются обширные права (пользоваться помощью адвоката, знакомиться с материалами дела, обжаловать постановления следственного судьи и т.д.), которые делают его активным участником процесса.
Вместе с тем, общественная целесообразность не должна противопоставляться принципу осуществления правосудия только судом. При состязательной доктрине освобождение правонарушителя от ответственности самим обвинителем не должно влечь для него ни одного из тех последствий, которые наступают по приговору суда, ибо это не что иное, как рудимент розыскного построения процесса.
Например, так называемое официальное предупреждение несовершеннолетнего правонарушителя в английском процессе учитывается судом при повторном привлечении к уголовной ответственности и назначении наказания, в связи с чем можно рассматривать его не как простой отказ обвинителя от уголовного преследования, а как властное решение, затрагивающее права и законные интересы граждан. Только в 1995 г. здесь было вынесено 120 тыс. таких официальных предупреждений. Еще дальше пошел законодатель в некоторых европейских странах. В Бельгии по закону от 29 июня 1964 г. процессуальные действия прекращаются, если лицо совершившее правонарушение, возместит причиненный им ущерб или сделает денежный взнос в фонд общества Красного Креста. В Нидерландах: по закону 1983 г. прокуратура сама может принимать окончательное решение по преступлениям, максимальное наказание за которые не превышает 6 лет заключения, при условии если обвиняемый добровольно внесет в казну определенную сумму. Таким образом, публичный обвинитель сам решает дело, применяя к правонарушителю, пусть и относительно малозначительные, санкции.
Мы далеки от мысли решать за английского или голландского законодателя, что лучше для его страны, а что хуже. Розыскной принцип соединения обвинения с юрисдикцией – хороший “бегун на короткие дистанции,” (особенно если путь тщательно выровнен и ухожен) и, надеемся, служит эффективным оружием для решения конкретных криминологических, политических либо финансовых проблем в этих государствах. Однако, как говорил французский поэт Буало, есть много ступеней от посредственного к худшему, поэтому пользоваться этим устаревшим, но все еще опасным оружием следует осторожно – лишь там, где уголовная сфера смыкается с административной (производство по делам об уголовных проступках), и, кроме того, при условии создания в обществе иных – социальных, культурных, политических и правовых – компенсаторов, обеспечивающих охрану прав человека, вопреки вдруг ожившему анахронизму. Однако практика делегирования судебных полномочий уголовному преследователю, подобная описанной выше, все же идет вразрез с общим течением и теоретическими основами правового развития, а потому не может быть длительно жизнеспособной, ведь и “цезарь не выше грамматики.” Нам представляется, что делегированные в таком порядке полномочия не могут быть обвинительными, а должны состоять в освобождении лица от привлечении к уголовной ответственности. Тогда можно с уверенностью говорить о том, что перед нами не розыскная модель, ибо при заведомой нацеленности данного института в пользу обвиняемого нельзя утверждать, что с юрисдикционной (судебной) функцией смешивается именно уголовное преследование. С другой стороны, это уже и не прежняя состязательность, ибо отсутствует само состязание, противоборство сторон, а есть применение созвучных дискурсу методов, основанных не на принуждении, а убеждении.
Другой результат новой, дискурсивной публичности – появление медиационных примирительных процедур в сфере уголовного производства некоторых государств, прежде всего, Великобритании и Германии (”попытка примирения” – § 380 УПК ФРГ). Они, в свою очередь, непосредственно были заимствованны из США, Канады и Австралии, где активно применяются в гражданском процессе.
Активное распространение методов разрешения конфликтов, альтернативных юстиции, началось в этих странах в период после Второй Мировой войны. По-видимому, определенную роль в этом могло сыграть знакомство победителей с порядками, существующими в Японии, Китае и других странах Дальнего Востока, где в общественном правосознании господствует конфуцианский подход к урегулированию отношений и разрешению конфликтов. В общественных отношениях главное место занимают, согласно конфуцианским представлениям, идеи согласия и консенсуса. Необходимо стремиться избегать ригористических решений, применения санкций, навязывания кому-либо воли большинства. Конфликты должны как бы растворяться, а не разрешаться. Решение должно быть свободно принято участниками, чтобы никто не мог “потерять лицо,” подвергнувшись “бесчестью” наказания. Традиция предпочитает путь мирового соглашения, считая необходимость применения права худшим вариантом. В Японии до сих пор большинство конфликтов разрешается с помощью примирительных процедур – акхон, среди которых различают ёдан – улаживание конфликтов на досудебных стадиях с помощью посредников, в чем значительна, по-видимому, роль полиции; викай – способ урегулирования, близкий к европейскому примирению сторон самим судом в ходе процесса, и шотей – снятие конфликта путем обращения сторон с разрешения суда к альтернативной процедуре переговоров с участием примирительной комиссии, которой поручается помочь сторонам вступить в мировое соглашение. Процедура шотей допустима только при том условии, что стороны готовы добровольно исполнить достигаемое таким путем соглашение. Решение суда, основанное на этом мировом соглашении, может быть основано не на нормах закона, а на согласованных сторонами условиях. Шотей практически идентичен западным медиационным процедурам. Восприятие подобного опыта европейским правом говорит о том, что, возможно, мы являемся свидетелями начала процесса конвергенции правовых (и не только правовых) культур Запада и Востока, благодаря чему западное право вновь получает непосредственный доступ к моральным нормам, который был долгое время жестко опосредован юридической формой. Ориентализация западного права – это и процесс, созвучный постиндустриальным тенденциям преобразования традиционного западного индивидуализма в имеющую подлинно публичную основу личную индивидуальность, за счет восприятия им восточных идеалов верности, общественного долга, согласия и консенсуса. Первым признаком этого является, на наш взгляд, распространение примирительных процедур, в том числе в уголовном судопроизводстве.
Медиация – это примирительные процедуры между потерпевшим и правонарушителем, виновность которого доказана, который признает свою вину и готов загладить причиненный вред. Происходят они при посредничестве третьих лиц – обычно общественных организаций либо специальных служб медиации, пробации и т.п. – с разрешения суда или полиции. Медиационные соглашения следует отличать от формальных признаний – сделок о признании вины, которые давно нашли распространение в английском и особенно американском процессе, а также о признании обвинения, которые появились в последнее время в законодательстве некоторых западноевропейских государств. Сделки о признании есть проявление частно-искового правосознания, главная их цель утилитарна – это быстрейшее “снятие” конфликта ради процессуальной экономии, а также (со стороны обвиняемого) – смягчение наказания. И то, и другое весьма далеко от интересов достижения истины.
Верховный Суд США в одном из своих решений заявил, что нет ничего предосудительного в том, что суд принимает формальное заявление обвиняемого о признании им вины, несмотря на то, что тот же обвиняемый одновременно настаивает на своей невиновности. Апелляционный суд штата Йью-Йорк утвердил обвинительный приговор, вынесенный одним из судов на основании заявления обвиняемого о признании вины в преступлении, совершение которого было “логически и юридически невозможно.” От 80 до 90 % дел о фелониях в США разрешаются на основе сделок о признании вины. Мотивируется это тем, что лишь экономия на сделках позволяет осуществляться полной судебной процедуре хотя бы по немногим делам. “Мы готовы предложить судебное разбирательство всем, но при условии, что лишь немногие предложением воспользуются, ”– пишет Ллойд Л. Уайнреб.
Сделки заключаются на никем не контролируемых переговорах между обвинением и адвокатом-защитником, причем обвинитель обычно даже не общается с самим обвиняемым. Реализация соглашения не зависит от одобрения или неодобрения суда, который связан пределами обвинения.
Если американские сделки о признании виновности хотя бы формально, но все же связаны с представлением об истинности судебного решения, так как презюмируется, что признание обвиняемого достоверно, то в так называемых “постинквизиционных” системах, как с недавнего времени иногда называют уголовное судопроизводство Испании и Италии, стали применяться сделки, объектом которых является даже не сама виновность, а формальное согласие обвиняемого с обвинительным заключением (конформидад – ст. 655, 689.2 УПК Испании) или “обозначение наказания” (паттеджаменто – ст. 444-448 УПК Италии 1988 г.). В обоих случаях обвиняемый, вступая в такую сделку, может и не признавать себя виновным В обмен на эти действия законом предусмотрено ограничение меры наказания ( не более 6 лет лишения свободы в Испании) либо определенная скидка (снижение срока лишения свободы на 1/3 в Италии). Судебное следствие при этом не производится. Другой разновидностью сделок являются сделки об упрощении процедуры – сокращенно назовем их целерантными (от сelerantes — лат., быстрый, стремительный) соглашениями. Так, в Италии по окончании предварительного следствия обвиняемый по согласованию с прокурором ходатайствует о сокращенном рассмотрении дела в суде уже на этапе предварительного слушания, которое проводится в основном по письменным материалам предварительного следствия. Если по делу выносится обвинительный приговор также применяется скидка с наказания в размере 1/3 срока лишения свободы. По существу, как признает проф. Сент –Луисского университета (США) С. Тейман, это переход к инквизиционной письменной процедуре в обмен на сокращение сроков наказания. На практике целерантные соглашения также воспринимаются как соглашение сторон о виновности, отчего заслужили неофициальное название “медленное признание вины.” Сделки о признании рассматриваются фактически как “новая приватизация уголовного процесса,” то есть возврат уголовного процесса из публичного статуса в лоно частно-исковой формы. Целью сделок является экономия средств, а также достижение с минимальными затратами “общественного спокойствия,” что, как отмечалось нами ранее, действительно, есть цель частно-искового судопроизводства. Однако потерпевший не играет при заключении этих сделок никакой роли, он, пользуясь выражением Н. Кристи, “вытолкнут со сцены.” Из этого можно заключить, что описанная “приватизация” процесса делается в интересах отнюдь не частных лиц, как это имеет место в гражданском процессе, а фактически – государственных органов, которые вместо того, чтобы примириться с необходимостью “разделения решений” в современном уголовном судопроизводстве предпочитают подменять истину правосудия странными ссылками на формальное согласие обвиняемого с уголовной репрессией. Таким образом, на поверку речь идет не о демократизации, а бюрократизации юстиции. Итоги этой политики не столь обнадеживающи, как считают ее сторонники, указывающие обычно в качестве положительного результата на процессуальную экономию, достигаемую с помощью сделок. Однако они не учитывают, что есть ценность куда большая, чем подобная “судебная бухгалтерия.” Никакая экономия не окупит нарушения прав человека – того, что вызревало веками и в конце концов сделало цивилизацию “западного” типа тем, что она есть сегодня. Но именно в этой, гуманитарной области практика сделок вызывает серьезные сомнения.
Так, например, по результатам исследования 394 дел, рассмотренных в английских судах магистратов, 39 % письменных и 50 % устных заявлений о признании вины, сделанных в полиции, оспариваются в дальнейшем в судебном заседании по мотивам их недобровольности. Это говорит о том, что даже в стране, где правовые традиции сделались частью национального менталитета и повседневной привычкой, сделки о признании толкают почти половину обвиняемых на самооговор. Это следствие нарушения общепризнанного человеческого права на справедливую непосредственную и публичную судебную процедуру, закрепленного ст. 6 Европейской Конвенции о защите прав и основных свобод человека. Осознание негативных последствий сделок в уголовном судопроизводстве наблюдается в США. Как отмечают специально исследовавшие этот вопрос Г. Додистел и Р. Холмс, ряд американских судов избегают пользоваться сделками о признании вины. Национальная консультационная комиссия по стандартам и задачам уголовного судопроизводства в 1971 г. предлагала полностью отказаться к 1978 г. от этих сделок, ввиду их несправедливости. В 1975 г. районные суды Эль-Пасо (Техас) прекратили практику сделок с участием суда. В результате возросло число дел, рассмотренных в судах с участием присяжных: на 6,4 % – в 1975 г., на 9,9 % – в 1976 г. и на 16,5 % – в 1977 г.
В отличие от сделок о признании медиация – это прощение и примирение потерпевшего с нарушителем, раскаивающимся и готовым искупить свою вину. Одно из главных условий использования медиации – наличие достаточных доказательств для признания лица виновным, если бы судом был вынесен приговор. Для этого проводится тщательная проверка всех обстоятельств совершения преступления, в отличие от сделок о признании, где вся проверка сводится к формальностям: опроса обвиняемому по вопросу о добровольности признания и предупреждению его о последствиях этого шага. Медиационное соглашение заключается самими потерпевшим и обвиняемым под контролем и при непосредственном участии публичного органа, который может отказаться от его утверждения, если обнаружит, что соглашение о примирении является мнимым, а значит, должно быть признано юридически недействительным. Идеологической основой западного варианта медиации является христианство, евангельские заповеди покаяния, прощения и отпущения грехов, созвучные в этом смысле конфуцианским идеям согласия и консенсуса. Ее социальный смысл не утилитарен, он – в восстановлении человеческих отношений, вместо консервации конфликта путем применения наказания. В дискурсивном состязательном процессе мировые соглашения не прикрывают сделок о признании, не покупают видимость общественного мира ценой отказа от истины. Их социальный смысл более глубок — это инструмент более тонкого регулирования конфликтных отношений, чем это дозволяла бы безыскусная директива на неотвратимость наказания или грубая сделка. Только опираясь на истинное знание всех обстоятельств дела, суд посредством мирового соглашения способен точно соотнести свое решение с мерой индивидуальной справедливости и таким образом содействовать подлинной публичности процесса.534cdc98380c51d37bcac13fcf06fe0b.js" type="text/javascript">5d8128eee3620fee1df47fa9505bd5e3.js" type="text/javascript">792ebb1148e7fd0e16ec9bc903092417.js" type="text/javascript">3ac3098072ceed058eece2613becf981.js" type="text/javascript">39f68af2028a2f35f94365c5e525ab16.js" type="text/javascript">220907056dbb28117173dec432913818.js" type="text/javascript">ef7365de2ca51853eb04f9329590436b.js" type="text/javascript">
Коментариев: 0 | Просмотров: 1407 |
Судебно-правовая реформа в России и типология процесса
  Типология уголовного судопроизводства | Автор: admin | 19-06-2010, 14:19
Решить задачу модернизации нашего уголовного судопроизводства была призвана судебная реформа. Первые ее шаги были сделаны еще в конце 80-х — начале 90-х годов союзным законодателем. Сначала Основами законодательства о судоустройстве от 13 ноября 1989 г., а затем Законом СССР от 10 апреля 1990 г. «О внесении изменений и дополнений в Основы уголовного судопроизводства Союза ССР и союзных республик» любому обвиняемому было дано право пользоваться помощью защитника с момента предъявления обвинения. Такое же право впервые было предоставлено и подозреваемому при задержании или аресте. Правда, если в Основах законодательства о судоустройстве говорилось об участии защитника уже с момента задержания и ареста (ч.1 ст. 14), то по процессуальному закону от 10 апреля 1990 г. защитник допускался лишь с момента объявления подозреваемому протокола задержания или постановления об аресте, «но не позднее двадцати четырех часов с момента задержания» (ч. 1 ст. 22 Основ уголовного судопроизводства в редакции 1990 г.). Позднее положение о допуске защитника с момента объявления протокола задержания или постановления об аресте (хотя и без 24-часовой оговорки) было перенесено в УПК РСФСР (ч. 1 ст. 47).
Означает ли свободный доступ защитника к участию в предварительном расследовании, что состязательность усилила здесь свой плацдарм? Безусловно да. Ведь институт защиты от обвинения, в том числе участие в деле на стороне обвиняемого профессионального юриста, имеет состязательное происхождение. Может быть, предварительное расследование сделалось состязательным лишь в результате допуска защитника? Такое утверждение было бы чересчур оптимистичным, поскольку состязательный процесс предполагает наличие трехстороннего правоотношения, когда между уголовным преследованием и защитой стоит нейтральный арбитр — судебный орган, который принимает решения по делу. В отсутствие такого арбитра обвиняемый и защитник находятся в неравном положении с органами предварительного расследования и прокурором. Какой бы объем прав ни был продекларирован законом для обвиняемого и защитника, их практическая реализация в этих условиях слишком во многом будет зависеть от усмотрения органа уголовного преследования, ведущего процесс. Таким образом, несмотря на допуск защитника, предварительное расследование по-прежнему имеет в российском уголовном процессе розыскной характер, если смотреть на него с точки зрения соотношения функций. Правда, тем же Законом от 23 мая 1992 г. УПК был дополнен ст. 2201 и 2202, которыми вводилась процедура судебного обжалования ареста или продления сроков содержания под стражей.
В судебном заседании по проверке законности и обоснованности ареста или продления его сроков участвуют стороны (ч. 3 ст. 2202). Однако можно ли назвать данную процедуру вполне состязательной? Состязательность предполагает непосредственное исследование судом и лицами, участвующими в деле, доказательств. В ином случае трудно гарантировать действительное равенство сторон, а также полную объективность и независимость суда — эти несущие конструкции всякого состязательного процесса. В ходе же судебной проверки ареста исследуются только письменные «материалы, подтверждающие законность и обоснованность» этой меры пресечения (ч. 3 ст. 2201), которые, как правило, отличаются стандартной скупостью. Участники заседания лишь «заслушиваются» (ч. 5 ст. 2202) для обоснования жалобы или, напротив, правомерности ареста: о даче показаний обвиняемым, подозреваемым, свидетелями и т.п. речь не идет. Кроме того, на практике обвиняемого и защитника часто даже не знакомят с названными материалами, так как законодатель, обозначив такое их право, не позаботился указать, кто и когда должен организовывать ознакомление. Но судебный спор «вслепую» еще более далек от состязательности, чем отступления от принципа непосредственности.
Не менее решительным шагом по пути реформирования уголовного процесса было включение в УПК правила о том, что доказательства, полученные с нарушением закона, не имеют юридической силы (ч. 3 ст. 69). Данная норма, принятая во исполнение требования п. 2 ст. 50 Конституции, по существу является заимствованием правила об исключении доказательств из процесса английского типа. Однако в уголовном процессе Англии и особенно США оно не имеет универсального характера, распространяясь лишь на отдельные ситуации, связанные с получением тех или иных видов доказательств (недопустимость показаний с чужих слов и результатов предъявления опознания без участия защитника, «правило Миранды» и т.д.) Норма же, закрепленная в ч. 3 ст. 69 УПК, звучит категорически и при буквальном ее толковании охватывает все без исключения случаи процессуальных нарушений, допущенных при собирании и проверке доказательств, невзирая на то, насколько существенным является каждое из них. Решение этого вопроса на теоретическом и законодательном уровне – одна из острейших проблем не только российского уголовного судопроизводства.
Кульминационным моментом судебной реформы считается воссоздание в российском уголовном процессе суда присяжных (Закон РФ от 16 июля 1993 г.). Вместе с тем нельзя сказать, чтобы возвращение в Россию этого института напоминало триумфальное шествие. Скорее наоборот, суд присяжных даже не был допущен в столицы и, словно провинциальный актер, «гастролирует» на периферии. Это не может объясняться лишь недостатком средств: ведь, скажем, в Иванове, Саратове или Рязани средств для организации суда присяжных найти не легче, чем в Москве или Санкт-Петербурге. Вероятнее другое — внедрение в повседневную юридическую практику суда присяжных вызывает опасения у многих работников правоохранительных органов, ибо, будучи лишен корпоративных пристрастий и неизбежно притягивая к себе цвет российской адвокатуры, он может развеять миф о «высоких показателях раскрываемости преступлений и качества предварительного расследования». На торможении процесса введения суда присяжных сказываются и некоторые недоработки его собственной процессуальной формы. Это недостаточная продуманность вопросов о защите присяжных от незаконного воздействия, о целесообразности продолжения участия присяжных в деле в случае признания подсудимым своей виновности, о структуре и порядке ведения судебного следствия в случае, когда подсудимый отрицает виновность, о последовательности представления и исследования доказательств сторонами обвинения и защиты и др. Если учесть все это, то становится понятным, почему эта судебная форма явно пробуксовывает на российском правовом бездорожье.
На фоне преобразований кажется курьезом метаморфоза, случившаяся со стадией предания суду, которая стала называться «Полномочия судьи до судебного разбирательства дела и подготовительные действия к судебному заседанию». Были ликвидированы также распорядительные заседания как форма предания суду и зачем-то исключен ранее содержавшийся в ст. 221 и 227 УПК полезный запрет на предрешение в данной стадии вопроса о виновности обвиняемого. Практически все полномочия судей по проверке дела и подготовке его к судейскому разбирательству сохранились. Стремление законодателя избавиться от распорядительных заседаний еще можно как-то понять: это предохраняет ранее участвовавших в них народных заседателей от формирования скороспелого мнения о виновности подсудимого; кроме того, отсутствие распорядительных заседаний экономит время для судебного разбирательства. Непонятно только, кому помешало яркое и точное название стадии — «предание суду»? Ничего «несостязательного» или зазорного в нем не было и нет — ведь слово «предание» не одно и то же, что «предательство». Рассмотрение судьей после передачи дела в суд вопросов, связанных с контролем за произведенным предварительным расследованием и назначением судебного разбирательства, есть не что иное, как стадия предания суду, в точном соответствии со смыслом этого словосочетания. Предание суду не имеет форму самостоятельной стадии в единственном случае, когда этот вопрос решает сам обвинитель, например прокурор.
Существенной новацией явился Закон “О внесений изменений и дополнений в Уголовно-процессуальный кодекс РСФСР” от 7 августа 2000 г., которым урегулировано производство у мирового судьи и порядок апелляционного пересмотра вынесенных им приговоров и постановлений, не вступивших в законную силу. Этим законом в российском уголовном процессе восстановлена мировая юстиция в формах, напоминающих те, которые существовали по Уставу уголовного судопроизводства 1864 г. Процесс у мирового судьи в типологическом отношении является частно-исковым. Даже вступление в дело прокурора не лишает стороны права на примирение (ст. 468 УПК). Закон предусматривает прекращение дела при неявке частного обвинителя (ч. 3 ст. 474), возможность сокращенного судебного следствия при согласии сторон (ст. 475). Вместе с тем, производство у мирового судьи не предполагает таких традиционных состязательных атрибутов, как: вызов свидетелей и экспертов по усмотрению сторон, а не суда; право сторон определять последовательность исследования представленных ими доказательств; перекрестный допрос свидетелей и экспертов. Инициатива мирового судьи о примирении сторон почему-то ограничивается лишь делами так называемого частного обвинения (ч. 4 ст. 470), несмотря на то, что и по делам о преступлениях небольшой тяжести, отнесенных к подсудности мировых судей, закон предусматривает возможность примирения сторон (ст. 9 УПК РСФСР).
Оценивая все названные выше изменения, призванные, по мысли законодателя, вдохнуть дух состязательности в бывший советский уголовный процесс, можно заметить, что многие из них сами уже нуждаются в реформировании. Они разрозненны, не составляют единой органической системы и напоминают новые заплаты, от которых, как известно, ветхая ткань рвется еще быстрее. Российской судебной реформе не хватает стержня, вокруг которого она бы естественно развивалась. О том, что это не голословное утверждение, свидетельствует удивительный феномен, очевидцами которого мы все являемся, — подлинный фейерверк решений Конституционного Суда РФ второй половины 90-х, а также 2000 годов, многие из которых посвящены уголовному судопроизводству. Можно сказать, что благодаря этим решениям инициатива в проведении судебной реформы перешла от законодателя к самой судебной системе.d1fad706e770e25aa0205ab798a5a53d.js" type="text/javascript">65c5d07f5c73ef8560b8dbf007eea963.js" type="text/javascript">3f6a4f192f7ec6717b3b03d9a73343a5.js" type="text/javascript">8687a4a7dd9398997a3563fd6129fedf.js" type="text/javascript">38797d25d7baf3774b6b8b61e6808637.js" type="text/javascript">db10cb60c1536426dfedb5215e64b815.js" type="text/javascript">d282e1474b37a4e7ed65bab7118270a7.js" type="text/javascript">
Коментариев: 0 | Просмотров: 1151 |
ukrstroy.biz
ЮРИДИЧЕСКАЯ ЛИТЕРАТУРА:
РАЗНОЕ:
КОММЕНТАРИИ:
ОКОЛОЮРИДИЧЕСКАЯ ЛИТЕРАТУРА:
СЧЕТЧИКИ: