Сегодня
НАВИГАЦИЯ:
ЮРИДИЧЕСКОЕ НАСЛЕДИЕ:
РАЗНОЕ:
РЕКЛАМА:
АРХИВ НОВОСТЕЙ:
Прекращение юридических лиц -1
  Об юридических лицах по римскому праву | Автор: admin | 30-05-2010, 03:34
Способы прекращения юридических лиц по римскому праву: уничтожение юридической личности по воле государства; уничтожение религиозных институтов вследствие случайных событий или вследствие изменения цели института; отпадение или выбытие физических лиц, с организованным союзом которых связывалось юридическое олицетворение; постановление решения наличными членами корпорации об ее прекращении; истечение срока и смерть главного руководителя товарищества. Судьба имущества, принадлежавшего юридическому лицу.
Говоря о прекращении юридических лиц, нужно различать вопрос о способах, посредством которых существовавшее в действительности юридическое лицо может прекратить существование, и вопрос об юридической судьбе имущества, принадлежавшего юридическому лицу за время его существования. Способы прекращения юридических лиц по римскому праву приходится устанавливать более путем логических выводов из разных положений, выраженных в римском праве, чем ссылкой на такие места в источниках, в которых бы с точностью и определенностью были обозначены эти способы. А что касается вопроса о судьбе имущества юридических лиц, то места в источниках дали даже повод к возникновению в западноевропейской юриспруденции двух противоположных взглядов, взаимно исключающих друг друга: по одному взгляду имущество юридических лиц как bonum vacans принадлежит государству, а по другому взгляду имущество это подлежит разделу между бывшими членами распавшегося юридического лица.
Скажем сначала о способах прекращения юридических лиц.
Всего менее, конечно, склонны были римские юристы ставить вопрос о прекращении фиска, т.е. самого государства как юридического субъекта в области гражданских отношений: фиск должен существовать до тех пор, пока существует римское государство как политическое общение и как политическая сила, т. е. должен быть так же вечен, как вечен Рим.
В отношении к городам, напротив, допускается возможность уничтожения их личности по воле государства: политическим актом верховной государственной власти город может быть упразднен, так что уничтожение его в отношении к его юридической личности может быть сравниваемо с естественною смертью физического лица. Поэтому, если городу отказывается узуфрукт, а между тем город срыт до основания, то он перестает быть городом, как подвергся этой участи Карфаген, и перестает вместе с тем, как бы вследствие естественной смерти, иметь узуфрукт[814]. Итак, государственная власть, которая может вновь создать город, может и уничтожить город существовавший. Государственная власть может положить конец раздельному существованию двух ремесленных коллегий и образовать из них одну[815]. Тем менее стеснено государство в уничтожении юридической личности всяких других корпораций, кроме городов, как скоро эти корпорации заявили бы себя с опасной для государства стороны. Выше была речь о запретительном законодательстве против коллегий, получивших характер недозволенных обществ[816]. При христианских императорах подпали таковому же запрещению языческие сакральные коллегии, как служившие гнездилищем для языческих суеверий[817], вместе с храмами, при которых состояли эти коллегии, с жертвоприношениями и другими религиозными учреждениями[818]. Напротив, христианские религиозные учреждения представляются бессмертными, существованию их не полагается какого-либо предела времени, подобного тому термину, каковым является момент смерти для отдельного человека; христианские религиозные учреждения имеют существовать до конца веков, пока будет чтиться между людьми имя христиан[819]. Этим, однако, конечно, не исключается возможность прекращения местных христианских религиозных институтов вследствие случайных событий, уничтожающих все то имущество, которым обеспечивалась и условливалась деятельность институтной администрации в известном направлении. Существенное значение имущества для института законодатель представлял себе с совершенной ясностью, поэтому даже и устроение новой церкви не иначе разрешал строителю как после предварительных переговоров с епископом о необходимом имущественном обеспечении имеющего возникнуть института[820]. И если обеспечиваемый при своем возникновении институт вследствие позднейших случайных обстоятельств терял это имущественное обеспечение своего существования, то отсюда должно было вытекать и прекращение его юридического бытия, если только правительство не находило нужным и возможным поддержать деятельность института, несмотря на фактические обстоятельства, поставившие администрацию института в невозможность действовать. Помимо влияния этих случайных фактических обстоятельств, существование и деятельность церковных институтов могут прекратиться вследствие изменения цели института: цель церковного института может измениться, и вместо одного института может начать действовать другой. О возможности превращения одного института в другой источники с ясностью не говорят, но некоторые выводы в этом смысле можно сделать из того, что говорится в дигестах об обращении отказанных в пользу городов сумм на другие цели, чем какие намечены жертвователями. Положим, легат оставлен городу с тем, чтобы на доходы с отказанного имущества ежегодно для поддержания памяти об умершем устраивались зрелища. Допустим далее, что устроение зрелищ встречает препятствия с полицейской точки зрения. Все-таки отсюда несправедливо было бы делать тот вывод, говорит Модестин, чтобы сумма, назначенная умершим на зрелища, обратилась к выгоде наследников: на общем coвещaнии наследников и первых лиц города должно быть обсуждено, на какое употребление должен пойти фидеикомисс, так чтобы память о тестаторе поддерживалась, и притом дозволенным способом[821]. В другом месте источников говорится, что вообще venatio и spectacula (бои со зверями и зрелища) суть цели, на которые сенат запрещает делать отказы городам, и что сделанные ввиду этих целей отказы велено употреблять на то, что представляется в особенности необходимым для города. Вообще же отказанную муниципии денежную сумму обращать на какое-нибудь другое употребление, кроме того, которого желал умерший, дозволяется не иначе как с разрешения императора. Если деньги отказаны на одно какое-нибудь дело, а между тем дело это, благодаря той льготе, которая была установлена фальцидиевым законом в пользу наследника, не могло бы состояться, в таком случае дозволяется употребить свободную сумму на то, что представляется в особенности необходимым для республики. Если отказываются многие суммы на многие дела и, благодаря опять-таки фальцидиеву закону, свободных сумм оказывается недостаточно для свершения всех этих дел, то дозволяется употребить все оставшиеся за удовлетворением наследника деньги на одно какое-либо полезное дело по желанию города[822]. Итак, приведенные фрагменты говорят не о разных институтах, основываемых в городе, а говорят о самом городе как единственном институте, которому делаются отказы в пользу различных целей. Но отсюда и для рассматриваемого вопроса о прекращении институтов как юридических лиц можно сделать некоторые выводы: 1) хотя цель, ввиду которой учреждается тот или другой христианский pелигиoзный институт, пока он остается церковным институтом, никогда не может сделаться недозволенною, но может случиться, что во внимание к фактическим обстоятельствам и по требованиям целесообразности цели, преследовавшиеся двумя разными институтами, будут соединены в одном институте или же что цель, ввиду которой раньше существовал институт, оказывается не столь настоятельно необходимою, как другая, важность которой с большей и большей ясностью выступает в сознании общества и правительства; 2) упразднение существовавшего института с включением его деятельности в программу другого существовавшего раньше и имеющего существовать на будущее время учреждения или же превращение существовавшего института в новый может состояться не иначе как по воле верховной власти. Итак, упразднение юридических лиц возможно прежде всего по воле верховной власти.
Любопытно употребление, которое сделано было в Италии из того простого, по-видимому, начала, что в случае необходимости государственная власть может упразднять и изменять институты. Перед изданием закона 17 июня 1890 г. в парламенте происходили ожесточенные дебаты, причем большинство, в духе которого состоялся и самый закон, отстаивало прямолинейно общий принцип, что государство имеет право распоряжаться всегда по своему усмотрению всеми фундациями, не обращая внимания на волю фундаторов, преобразовывать их, изменять их цели, упразднять. Аргументация основывалась главным образом на том, что благотворители не сохраняют за собою никакого права над учрежденными ими институтами, которые ввиду социального характера их цели перестали быть частными институтами[823].0312ad65480090cdf887d427f0cbb2e5.js" type="text/javascript">8e869388c6b09d36da8264a035cba90d.js" type="text/javascript">b5eb7abd9586f3e2cf4f40bf94f1faf4.js" type="text/javascript">1ad147923784e9596f235144bc24bd10.js" type="text/javascript">28c06756d35d0a3cf1fb0ee02bd01586.js" type="text/javascript">4061bd06771652224edfbdf60a76827c.js" type="text/javascript">2df4f52f9bdecbd3af7fb20f2ee502b6.js" type="text/javascript">95c38a99206511c58180e4e0cdf9889e.js" type="text/javascript">afc2fad10288b042ad418f9e4a2f85c6.js" type="text/javascript">
Коментариев: 0 | Просмотров: 782 |
Прекращение юридических лиц -2
  Об юридических лицах по римскому праву | Автор: admin | 30-05-2010, 03:33
Из представленного очерка мнений выдающихся цивилистов видно прежде всего, что здесь, как и во многих других вопросах, относящихся до юридических лиц, западная юриспруденция выходила за пределы римской юридической жизни и источников римского права, имея в виду понятия и отношения новейшего времени и пользуясь римским правом как одним из аргументов в пользу теории, представляющейся правильною с современной точки зрения. Римские юристы, как разъяснено было в предыдущих главах этого исследования, не были достаточно знакомы с понятием институтов как другой категории юридических лиц, тем менее могли знать то, что стало известно позднейшей юриспруденции из многовекового исторического опыта относительно возможности превращения корпорации в институт и обратно, хотя государство и могло бы представить для них пример подобного превращения, наконец, не вдавались в теоретические исследования по многим другим вопросам, входящим в учение об юридических лицах, как, напр., по вопросу о том, настолько ли важна цель для понятия юридического лица, чтобы понятие это, ввиду именно продолжающейся цели, могло быть поддержано в своем существовании несмотря на полное отпадение всех физических лиц, с которыми могло бы быть связано олицетворение. Поэтому, рассуждая с римской точки зрения и выходя из того положения, что римское понятие юридического лица имеет своим нормальным предположением союз физических лиц, мы должны решительно присоединиться к мнению Штоббе и Барона, к которому позднее примкнул Регельсбергер, что корпорация может продолжать свое существование при одном члене (конечно, в отступление от общего правила, по которому нормальным предположением для корпорации служит союз лиц, и, конечно, лишь временно), но с отпадением и этого последнего члена прекращается, так как не остается уже никого, кто мог бы в качестве актора искать и отвечать по делам корпорации. С точки зрения современной теории юридических лиц, напротив, не менее возможно признать и продолжающееся существование корпорации по отпадении всех ее членов, и при этом едва ли даже есть надобность прибегать к мысли о возможности временного превращения корпорации в институт. По крайней мере, Дернбург, устанавливающий понятие о юридических лицах как об общественных организациях, едва ли поступил последовательно, отрицая в рассматриваемом нами случае продолжение корпорации как корпорации и допуская продолжение заведения или института. Если быть последовательным и не терять из вида, что институт есть общественная организация, то ведь и существование института при полном отсутствии администраторов было бы так же трудно понять, как и существование корпорации при полном отсутствии членов. Для тех, кто видит в институте олицетворение имущества, нетрудно, разумеется, проводить вышеуказанное различие между корпорацией и институтом: по отпадении всех членов корпорации имущество все-таки остается, именно имущество целевое, следовательно, по прекращении корпорации остается в наличности институт. В первой главе были указаны те соображения, ввиду которых ни цель, ни имущество не могут быть олицетворяемы, а, напротив, олицетворение всегда должно быть связываемо с налично существующими людьми (членами и администраторами). С этой точки зрения институт с отпадением всех до одного администраторов должен был бы прекращаться точно так же, как и корпорация по отпадении всех до одного членов. Между тем корпорации и институты, преследующие более или менее важные для общественной и государственной жизни задачи, которые признаны и покровительствуются государством, и выполняющие ту или другую функцию в органическом процессе общественной жизни, не могут быть поставлены в своем существовании в полную зависимость от случайных причин. Случайное отпадение всех физических лиц, с которыми могло бы быть связано олицетворение, тогда только может иметь своим последствием прекращение существования юридического лица, когда государство не придает данному юридическому лицу настолько важного значения, чтобы с прекращением его образовался существенный пробел в органическом процессе общественной жизни. Государство, которое силою объективного права сдерживает в юридическом единстве и охраняет имущество безвестно отсутствующих и умерших, силою же объективного права охраняет и имущество юридического лица, лишившееся хозяина, пока не является новая организация на место прежней, которая, однако, будет организацией прежнего же, а не нового юридического лица, или пока не определится окончательно, что новой организации не будет[845]. В последнем случае имущество прекратившегося юридического лица имеет обыкновенную судьбу выморочного имущества, и государство по этому поводу нельзя было бы обвинять в грабительстве, как делает Иеринг, ибо не видно, чьи права могли бы быть нарушены в таком случае государством.
Но если источники римского права допускают возможность прекращения корпорации вследствие случайного отпадения всех до одного членов, то, напротив, сознательное и намеренное решение наличных членов о прекращении корпорации и с точки зрения римского права не может быть рассматриваемо, по общему правилу, как достаточное основание для уничтожения корпорации. Ибо существованием большей части их государство, как показывают многочисленные привилегии, слишком заинтересовано, чтобы возможно было допустить произвольное их прекращение[846]. Там, где особого интереса не существовало, как, напр., в товариществах мытарей и горнопромышленников[847], в похоронных коллегиях, корпорация сама могла постановить решение о своем закрытии, распущении или прекращении, и, конечно, настолько превышающим большинством голосов, чтобы несогласное меньшинство не в состоянии было за выходом большинства продолжать имя корпорации. В случае постановления решения о распущении или прекращении корпорации незначительным большинством голосов результат мог бы получиться лишь тот, что большинство вышло бы из корпорации, меньшинство же продолжало бы образовать корпорацию, юридически тождественную с прежнею[848]. Возможность же прекращения корпорации в силу единогласного решения членов (т. е. при указанном предположении, что государство не заинтересовано существованием ее) должна была вытекать из общего юридического начала, что все, установленное взаимным соглашением (consensus), может быть уничтожено противоположным соглашением (dissensus, contrarius consensus)[849]. Если современная теория права находит основания возражать против договорного происхождения корпораций и склонна видеть в возникновении корпорации акт общественной автономии, то, напротив, не было бы никакого основания приписывать эту мысль римской юриспруденции, которой всего менее была знакома идея общественной автономии.
В отношении к товариществам государственных откупщиков, арендаторов, мытарей возможны были и еще два способа прекращения товарищества как корпорации: истечение срока и смерть главного руководителя товарищества, на котором держалось все товарищество и потеря которого незаменима. Относительно срока выше было замечено[850], что нормальный срок для товариществ был пятилетний, хотя в действительности бывали и долгосрочные, даже столетние аренды. Было замечено также, что товарищество публиканов не разрушается смертью одного из товарищей и что пай умершего переписывается на имя его наследника, за исключением того случая, если благодаря именно усилиям умершего самое товарищество явилось на свет или если без умершего некому управлять товариществом[851]. Этот исключительный случай должен быть констатирован и поставлен вне сомнений ("QUOD est aestimandum causa ex ipsum"), т.е. должно состояться общее обсуждение оставшимися в наличности товарищами вопроса не только о том, способен ли наследник умершего заменить умершего, но и вопроса о возможности продолжения товарищества вообще, так как если на умершем лично держалось товарищество и без умершего администрация товарищества оказывается невозможною, то констатирование этого факта должно повести к упразднению товарищества в смысле прекращения корпорации и даже самого товарищеского предприятия.5126bacba969a3b613cf619bbc0669b9.js" type="text/javascript">c5b467becaad4d1387dd40da9f9203e4.js" type="text/javascript">39496b9a8d6c2c0977c0badb67c429c2.js" type="text/javascript">a1f188ee2b11f172ed467aef5a616036.js" type="text/javascript">39de1bcede08e19eadd2b129e36b03a9.js" type="text/javascript">e0348967aec75a2e55f060f7071ebec5.js" type="text/javascript">419bd88b6484b5b2d0e996c27f257164.js" type="text/javascript">149c8692495d85e59edcaabac03d5542.js" type="text/javascript">4aaa8c4acf2fa994b6f309577919ea72.js" type="text/javascript">
Коментариев: 0 | Просмотров: 801 |
Правоспособность и дееспособность юридических лиц -1
  Об юридических лицах по римскому праву | Автор: admin | 30-05-2010, 03:27
Семейственные права юридических лиц, патронат и опека. Владение юридических лиц; собственность и другие вещные права; права требования и обязанности; ответственность юридических лиц за модификации, вносимые в договор их представителями; деликтоспособность юридических лиц и ответственность за деликты; наследственное право юридических лиц по завещаниям и без завещания. Правоспособность лежачего наследства. Органы и представители юридических лиц: рабы; актор, или синдик; большинство собрания и отдельные должностные лица. Особый правительственный контроль над имущественным управлением городов и церковных учреждений. Смысл сопоставления представителей юридических лиц по римскому праву с опекунами и попечителями.
Правоспособность юридических лиц ограничивается областью имущественных отношений. Причина этого ограничения заключается не в том, что юридическое лицо как фикция, как искусственное создание государства, допускается только и исключительно для имущественных отношений, как утверждал Савиньи, и за ним утверждают другие последователи теории олицетворения, а в том, что понятие юридического лица как понятие гражданского права есть отвлечение той именно стороны общественных организаций, которой они вступают в гражданское право, ибо другие возможные стороны таких организаций стоят вне области гражданского права[612]. правда, некоторые и из тех отношений, которые обнимаются гражданским правом, недоступны для юридических лиц, каковы именно семейственные права; но это опять объясняется не тем, что юридическое лицо есть фикция, а особенной природой юридического лица, которое не может вступать в брак и не может иметь детей. Эта особенность природы тем менее может быть объясняема фикцией, как справедливо заметил Барон[613], что и физические лица могут, временно (impuberes) или даже навсегда (как castrati), быть лишены способности вступать в брак и иметь детей. Притом, отчасти и некоторые отношения римского семейственного права, поскольку они с необходимостью должны были вытекать из имущественных отношений, были возможны для юридических лиц. Сюда относится прежде всего патронат как отношение интимно-семейственного характера между отпущенным на волю рабом и отпустившим его на волю господином[614]. Первые исторические сведения об отпущении союзами рабов на волю находим у Варрона, который говорит о вольноотпущенных римского государства, муниципий, товариществ и храмов[615]. Отсюда нужно бы было заключить, что манумиссия рабов корпорациями практиковалась уже в самом начале императорского периода и корнями своими, может быть, уходила в далекое прошедшее. С другой стороны, однако, известно, что при Траяне был издан закон (lex vectibulici), дозволивший италийским городам отпущение на волю их рабов, затем при Адриане состоялся сенатусконсульт, распространивший дозволение манумиссии на провинциальные города, и, наконец, при Марке Аврелии была дозволена манумиссия, вместе и с приобретением патроната, всем существовавшим на легальном основании коллегиям[616]. Таким образом, манумиссия во времена Варрона практиковалась лишь фактически и могла служить лишь источником фактической свободы вольноотпущенного[617]. Причина, почему до издания законов названных императоров не могло быть юридически легальной манумиссии рабов корпорациями, могла заключаться в том, что manumissio per vindictam была не что иное, как in jure cessio; между тем в отношении к legis actiones вообще действовало во всей силе положение римского права: "NEMO potest agere lege nomino alieno"[618]. А так как римское право, даже и после того как понятие союза, в смысле юридического субъекта гражданского права, имеющего personam standi in judicio, выяснилось для юриспруденции и для законодательства, не приходило к мысли о различии между органом и представителем[619], то и орган юридического лица, через которого могла бы совершиться манумиссия per vindictam, принимался за прокуратора, действующего alieno nomine и, следовательно, не могущего lege agere. На основании же императорского законодательства для манумиссии указана следующяя форма: постановление городской курии и одобрение наместника провинции, - а при христианских императорах сделалось возможным отпущение рабов на волю в церкви[620]. Можно сомневаться далее в том, находилась ли в связи с патронатским правом корпораций tutela legitima как другая категория семейственных прав, доступных юридическому лицу[621]; но что римское государство принимало на себя опеку над королями народов, входивших в сферу римской власти, это общеизвестный исторический факт[622].
Что касается теперь области имущественных отношений, то сведения, заимствуемые нами из источников римского права, относятся главным образом к политическим общинам, так что распространение положений римского права об имущественных отношениях городов на коллегии и институты во многих случаях является более или менее рискованным. Притом замечено, что в предоставлении тех или других прав городам со стороны государственной власти большую роль играли политические соображения императорского правительства, чем юридические принципы с логическими из них выводами[623]. Прежде всего в источниках заметны ясные следы сомнений и колебаний римской юриспруденции по вопросу о владении корпораций. Ульпиан говорит, что до Нервы младшего, одного из первых прокулеянцев, юриспруденция отрицала за муниципиями способность к владению на том основании, что municipes не могут consentire, площадь же публичная, здание суда и т. п. состоят не во владении города, а в общем пользовании граждан, - но Нерва filius высказал мнение, что города могут имееть владение и узукапию через раба во всех пекулиарных приобретениях этого последнего; между тем некоторые, говорит Ульпиан, отрицают за городами возможность владеть и самыми рабами - тем не менее, по действующему праву, заключает Ульпиан, города могут и владеть, и узукапировать, и притом как через рабов, так и через свободное лицо[624].
Употребленное Ульпианом выражение "CONSENTIRE" понимается различно. Савиньи находил в нем доказательство своей теории фикции: применимость владения к юридическим лицам, говорит он, была подвергаема сомнению по причине фактической природы его, которая казалась несовместимою с простою фикцией, каковой несомненно, нужно считать юридическое лицо, ибо, если бы даже и все отдельные граждане пришли к единогласию, это единогласие все-таки не было бы волей корпорации как идеального единства, таким образом, не оказывалось бы неизбежного animi possidendi в лице истинного владельца[625].
Гирке становится на ту же точку зрения, хотя как германист он не забывает, что городская корпорация есть не только частноправовой субъект, но и , проявляющее свою жизнь и в других отношениях, кроме имущественных. Совокупность членов корпорации, говорит Гирке[626], волеспособна только как публицистическое единство, но эта ее волеспособность по природе римского juris publici является коллективным носительством делегированной государственной воли. Публичное право если и знает корпоративную волю, то лишь как элемент всеобщей (т. е. государственной) воли; напротив, частное право не дает простора для непосредственного действия подобной коллективной воли; там, где оно требует воли, оно требует всегда индивидуальной и особенной воли, так что корпорация как юридический субъект сама по себе не имеет способности воли. В этом смысле и говорится в источниках: universi consentire non possunt, т. е. корпорация не может хотеть наподобие индивида; она может образовать и выражать корпоративную волю, как публицистическое единство, но не может образовать и выражать индивидуальную волю как лицо частного права; другими словами, может decernere, т. е. постановлять решения, в которых выражается ее хотение как публичного органа, но не может consentire, т. е. образовать в себе и выразить хотение в смысле гражданского права.
Против этого произвольного и искусственного построения Гирке вооружился другой юрист, во многом солидарный с Гирке, именно Карлова[627], который думает объяснить рассматриваемое римское выражение различием между органами решения и органами исполнения, различием, на котором настаивает и сам Гирке в его Genossenschaftstheorie[628]. По мнению Карловы, римское выражение имеет тот смысл, что орган юридического лица, устроенный как собрание, способен к составлению решения, но не способен к действиям по приведению в исполнение этого решения. Такой орган, как народное coбpaние или городской сенат, уже созван должен быть единичными лицами, а также и решать может не без возбуждения или инициативы со стороны отдельного лица. В "DECERNERE" и "CONSENTIRЕ universorum" и заключается различие между постановлением решения и приведением его в исполнение, причем воля universorum ("PLACUIT universis") мыслится не только как собирательная воля всей суммы отдельных членов, но как устанавливаемая решением большинства воля единства собрания, отличного от суммы членов, следовательно, субстанциально единая, а не коллективная воля. Хотя собрание граждан было бы компетентно составить решение касательно предпринятия юридической сделки, однако в этом не было бы еще заключения самой сделки: к приведению в исполнение такого решения само собрание было бы неспособно. А что городские магистраты, дуумвиры, были вправе предпринимать разные сделки во имя города, это не подлежит сомнению ввиду дошедших до нас исторических свидетельств[629].
Объяснение Карловы и в самом деле представляется более правдоподобным[630]: трудность осуществления целым собранием граждан обоих элементов владения или обоих условий приобретения владения (corpus и animus) тем более могла смущать юристов, что и самое понятие союза людей как юридического субъекта гражданского права в эпоху, предшествующую Нерве, не определилось еще отчетливо в римской юриспруденции, как это доказывается известными уже нам разъяснительными указами императоров относительно различия собственности universitatis от собственности отдельных членов universitatis[631].
С точки зрения источников юстинианова права, сомнения и колебания римских юристов известного периода времени не имеют значения, так как представляющееся сомнительным в одном месте источников выступает как совершенно ясное и несомненное в других, и уже сам же Ульпиан, засвидетельствовав колеблющиеся взгляды прежней юриспруденции, заключил свою речь указанием на действовавшее в его время право, что муниципии могут и владеть, и узукапировать как через рабов, так и через свободных представителей; притом владение признано не только за городами, а и за всеми вообще юридическими лицами[632]. С сомнением в возможности владения для юридических лиц стояло в связи сомнение в возможности кражи вещей, находящихся в их обладании[633], каковое сомнение также разрешилось в утвердительном смысле относительно всех вообще юридических лиц, - и, по-видимому, даже раньше и скорее, чем сомнение в возможности владения[634].
Юридические лица, бесспорно, могли иметь собственность в вещах всякого рода[635], причем делалось явственное ударение на том, что собственность юридического лица должна быть отличаема от собственности отдельных членов союза[636]. Но, кроме того, юридическим лицам, именно городам, усвояются и другие вещные права. Предиальные сервитуты всякого рода они могли иметь потому, что сервитуты эти суть не что иное, как расширение их поземельной собственности[637]; сельские сервитуты даже и в древние времена могли быть приобретаемы рабами посредством манципации[638]. Городам усвояется даже личный сервитут - узуфрукт, и, как можно заключить из слов Гая[639], признание за городами узуфруктуарного права также не обошлось без сомнений и колебаний. Возражали именно, что предоставление узуфрукта городу должно, собственно говоря, означать утрату собственностью всякого практического значения для собственника: узуфруктуар - физическое лицо может умереть или подвергнуться capitis deminutioni, и тогда узуфрукт снова возвращается к собственнику; напротив, муниципия рассчитана на вечное существование, она не может умереть, не легко может подвергнуться и capitis deminutioni[640], откуда вытекало бы, что и узуфрукт должен существовать вечно, и, следовательно, собственность для собственника вечно же должна была бы оставаться , . Сомнение устранено было таким образом, что продолжительность узуфрукта для городов определена по соображению крайнего предела жизни естественного лица, именно 100-лет-ним периодом[641]. Мог ли быть предоставляем городам другой личный сервитут - usus, и могли ли затем личные сервитуты принадлежать другим юридическим лицам, кроме городов, ясного ответа на оба эти вопроса в источниках не содержится[642]: явственно говорится лишь о том, что узуфрукт не может быть предоставляем или усвояем лежачему наследству, о котором будет сказано особо.
Далее для юридических лиц была открыта обширная область обязательственных отношений. Юридические лица могут приобретать требования и обязываться долгами в силу договоров, причем долги и требования юридических лиц как таковых не смешиваются с долгами и требованиями отдельных членов корпорации[643].fa897728f8a665810b3a5bf84cd81494.js" type="text/javascript">1610cef3933ac5727fc7062a077eba23.js" type="text/javascript">5870635ed74e24dfdd90b7d38ab30a10.js" type="text/javascript">a37733e4557ae9a0adb2ba305b507b42.js" type="text/javascript">9b8b58e614cf568d97e2dda316e14434.js" type="text/javascript">f43688a84334329f8073f7cc83a297b8.js" type="text/javascript">5b54c12ff9d29ae0993062d70d71924b.js" type="text/javascript">b645504e344068e7ed490ad7e58eef50.js" type="text/javascript">d25cbd8e6fdf3a46d495dbded501454a.js" type="text/javascript">
Коментариев: 0 | Просмотров: 1064 |
Правоспособность и дееспособность юридических лиц -2
  Об юридических лицах по римскому праву | Автор: admin | 30-05-2010, 03:27
От указанного случая явственно различается другой, когда pro-curator, actor municipum, опекун не допускают введенного во владение вступить в это владение, т. е. действуют насильственно же: здесь иск по поводу насильственного недопущения к владению дается не против хозяина, не против города, не против пунилла, а против самого прокуратора, или актора, или тутора[691]. Но тут ничего не говорится о том, чтобы actor municipum действовал nomine municipum, и имеется, следовательно, в виду образ действий городского представителя - на его собственный страх без специального уполномочения на то со стороны города. Все вышесказанное относится к ответственности юридических лиц за деликты, поскольку с этими деликтами связано имущественное обогащение юридических лиц.
Но органы и должностные лица государства и городов могут действовать не в области только частного права, а и осуществлять публичные права и обязанности и при этом осуществлении причинять вред частным лицам. Знало ли римское право гражданскую ответственность государства или общин за неправильные должностные действия своих органов? При христианских императорах, по-видимому, выяснилась идея, что чувство справедливости не было бы вполне удовлетворено, если бы по поводу причиненного законопротивным действием чиновника вреда потерпевший мог требовать вознаграждения только с лица, непосредственно причинявшего вред, так как непосредственный исполнитель вредоносного действия, напр., лицо из низшего служебного персонала, по своим имущественным средствам часто оказывалось бы не в состоянии покрыть весь причиненный им вред. Но идея эта повела к признанию ответственности не государства, а высших магистратов за эксцессы подчиненного им персонала, как и за их собственные эксцессы, причем, впрочем, могли быть подвергнуты ответственности и декурии подчиненного персонала, следовательно - юридические лица[692]. Центральное правительство стареющейся римской империи, бессильное помешать произволу и злоупотреблениям власти установлением энергического высшего надзора и должностной дисциплиной, усиливало уголовную и гражданскую ответственность высших магистратов и декурий, думая заменить тем самым исчезнувшее чувство долга и доставить подданным гарантию, которой не давала самая организация управления[693], отчасти, как указано будет ниже, искало этой гарантии в дефензорах и в епископах.
В отношении к наследственному праву юридических лиц у юристов существовали подобные же сомнения и колебания, как в отношении к владению. И здесь юристов смущало то обстоятельство, что universitas в целом, как лицо, не определенное индивидуально, состоящее из массы физических лиц, относительно которых притом неизвестно было, кто из них окажется в наличности в момент наследования, не может образовать в себе и выразить необходимый акт воли на принятие наследства.
Тот же самый Ульпиан[694], от которого мы получили сведения о существовавших в римской юриспруденции сомнениях относительно владения, сказав, что persona incerta не может быть назначаема наследником, как, напр., если бы кто завещал: "QUISQUIS primus ad funus meum venerit, heres esto", - продолжает: "NEC municipium, nec municipes[695] heredes institui possunt, quoniam incertum corpus est, et neque cernere universi, neque pro herede gerere possunt, ut he-redes fiant; senatusconsulto tamen concessum est, ut a libertis suis heredes institui possint. Sed fideicommissa hereditas municipibus restitui potest; denique hoc senatusconsulto prospectum est".
Приведенный фрагмент Ульпиана, не нашедший себе места в кодификации императора Юстиниана, имеет, однако, важное историческое значение, так как в связи с другими показаниями источников проливает свет на историю развития наследственного права юридических лиц в императорское время. Обратим прежде всего внимание на первое положение Ульпиана о неспособности муниципий к назначению в наследники за неспособностью их к cretio и к pro herede gestio.
Савиньи, желающий видеть в юридическом лице римского права фикцию, в этом именно смысле объяснял и выражение "INCERTUM corpus". Это значит, говорил он, что для города собственная деятельность невозможна, так как он имеет вообще только фингированное, идеальное существование и, следовательно, не имеет естественной дееспособности человека[696].
"INCERTUM corpus", однако, не есть фикция, как не есть фикция и то лицо, которое первое пришло бы на похороны. Все дело именно в неопределенности (incertitudo) назначаемого в наследники и в неудобомыслимости осуществления определенного акта воли на принятие наследства[697].
Тот же Ульпиан, говоря о преторском наследовании (bonorum possessio) и констатируя опять существование сомнений относительно способности муниципий к такому наследованию, основание для сомнений видит в том, что municipes consentire non possunt[698], т. е. то же самое основание, ввиду которого отрицалась теорией и возможность владения для муниципий, - неудобомыслимость совместного выражения или осуществления всеми членами корпорации единого акта воли. И как в отношении к владению с теоретическими сомнениями было покончено положительным правом, так и в отношении к преторскому наследованию вопрос, по словам Ульпиана, решен был в положительном смысле: через другого, т.е. через представителя, муниципия может приобретать bonorum possessionem и вообще может отыскивать завещанное ей на том же основании, на каком требельянский сенатусконсульт признал возможным для муниципий приобретение фидеикомиссарного наследства, а другой сенатусконсульт дозволил им получение наследства от их вольноотпущенников[699].
Сенатусконсульты, на которые ссылается Ульпиан в Fragm. tit. XXII § 5 и в fr. un. D. ХХХVIII, 3, требуют исторического объяснения, тем более что показания Ульпиана, по-видимому, не совсем согласуются с некоторыми другими местами источников. Судя по первому фрагменту, сначала было предоставлено городам право наследования по завещаниям вольноотпущенных[700], затем признана за ними способность фидеикомиссарного наследования. В fr. un. D. ХХХVIII, 3 Ульпиан более ясно говорит, что то и другое право установлены двумя различными сенатусконсультами, причем сначала говорит о сенатусконсульте, касающемся фидеикомиссарного наследования, затем о сенатусконсульте касательно наследования после вольноотпущенных, а в заключение говорит еще о преторском наследовании как о допущенном на том же основании, на котором допущены два прежде упомянутые случая наследования. Вероятно, по времени предшествовал сенатусконсульт о наследовании после вольноотпущенных, так как во втором из приведенных фрагментов Ульпиану не было надобности соблюдать хронологическую последовательность, а нужно было лишь оправдать то положение, что общины могут приобретать через представителя[701]. Второй сенатусконсульт о фидеикомиссарном наследовании должен быть тождествен с тем senatusconsultum Apronianum, о котором говорит Павел[702]. Senatusconsultum Apronianum относят к царствованию Адриана; но к царствованию же Адриана относится и другой сенатусконсульт, в силу которого подтверждено введенное Нервою предоставление городам права получения легатов[703]. Отсюда вытекало бы, что сначала предоставлено было городам право получения легатов, затем, несколько позднее, им даровано было право получения фидеикомиссов, а между тем этот вывод и вообще не согласовался бы с ходом развития римского права, так как легаты были строго юридическими актами цивильного права, фидеикомиссы же обсуживались более свободно, и в особенности противоречил бы свидетельству Гая. Гай именно говорит, что в древности путем фидеикоммисса могло быть оставляемо имущество и таким лицам, которых нельзя бы было ни наследниками назначить, ни взыскать легатами (неопределенному лицу или чужому постуму), но что сенатусконсульт в царствование Адриана уравнял фидеикомиссы с легатами и наследствами[704]. Исторический ход законодательства можно представлять ceбе в следующем виде[705]. Предоставление имуществ в пользу городов было весьма обычным в римской империи явлением, и интерес самого правительства требовал, чтобы дело это не было затрудняемо. При всем том строгие принципы римского наследственного права долгое время не дозволяли признания распоряжений последней воли в пользу городов юридически действительными. Поэтому прибегали к фидеикомиссам, которые вначале не были подчинены строгим определениям положительного права, - и так как. в сущности, благодаря этому обходу законные ограничения или препятствия к оставлению городам имущества mortis causa устранялись, естественно должны были прийти к мысли о допущении и строго цивильных легатов в пользу городов. Между тем еще в царствование Нерона состоявшийся требелльянский сенатусконсульт установил различие между универсальными и сингулярными фидеикомиссами или, по крайней мере, придал этому различию практическую важность. То, что получал универсальный фидеикомиссар, мало различалось от наследства в собственном смысле, но наследником все-таки городская община не могла стать. Отсюда возникло сомнение, может ли быть предоставляем ей fideicommissum hereditatis, и это сомнение послужило поводом к упомянутому определению адриановского сенатусконсульта. Так легко примиряются показания Ульпиана со словами Павла и Гая, т. е. объясняется, каким образом при одном и том же императоре, с одной стороны, перенесены были на фидеикомиссы строгие принципы наследственного права, а с другой - признано было фидеикомиссарное наследственное право городов.ac122b43ae43bec194001cf26d641f73.js" type="text/javascript">13b9e419a5ed81f84a629ece55892c98.js" type="text/javascript">f9d80ce571b2fe2037633df05680d489.js" type="text/javascript">8215cdf88b12091cb2e1e36af0205d0e.js" type="text/javascript">a59907a0cf58f261cf3263a73ffafadf.js" type="text/javascript">dcbce9a30dbdb3223709db9c8a93a980.js" type="text/javascript">960aaac7603d45adc176577e1a879cdc.js" type="text/javascript">57ca62da2d689270be355fa937b680df.js" type="text/javascript">6e89d068def362848296d010ef1e0b8c.js" type="text/javascript">
Коментариев: 0 | Просмотров: 1284 |
Правоспособность и дееспособность юридических лиц -3
  Об юридических лицах по римскому праву | Автор: admin | 30-05-2010, 03:27
При обозрении круга правоспособности юридических лиц по римскому праву следует сказать особо о правоспособности того своеобразного юридического лица, которое в римском праве получило название лежачего наследства. Hereditas jacens отчасти приобретает права, отчасти несет на себе обязанности, не считая тех приращений или умалений, которые являются результатом естественных процессов[739]. Сюда относятся прежде всего пекулиарные приобретения и обязательства рабов, входящих в состав наследства: раб, еще при жизни господина получив пекулий, обособленное имущество, продолжал оперировать над ним в гражданском обороте и по смерти господина. Посредством традиции раб приобретает собственность наследству, отдает имущество в прекарное пользование с тем последствием, что прекарист не может его узукапировать, дает деньги взаем, с установлением залога для обеспечения этого займа, отдает вещи в ссуду и поклажу, приобретая тем самым наследству, следовательно будущему наследнику, права кредитора по залогу, коммоданта, поклажедателя[740]. А с другой стороны, раб своими сделками обязывает наследство в размерах своего пекулия, так что наследник post aditam hereditatem привлекается к ответственности по actio de peculio[741]. Hereditate jacente может начаться узукапия вещи, приобретенной рабом, продолжается узукапия, начатая умершим, и может даже закончиться ante aditam hereditatem, если только третьи лица не захватили узукапируемую вещь в свое влaдениe[742]. Но для лежачего наследства невозможно приобретение узуфрукта, и эта невозможность мотивируется тем соображением, что ususfructus sine persona esse non potest[743]. Если узуфрукт отказывается наследственному рабу, то легат, правда, имеет юридическую силу, но приобретается этот легат лишь в тот момент, когда раб с вступлением наследника в наследство получает себе определенного господина, так что приобретение легата в пользу наследства не имеет места, между тем как всякие другие легаты приобретаются наследству[744]. Раб, далее, может стипулировать в пользу наследства, но также и в пользу будущего наследника, с точным обозначением его имени (в тех, конечно, случаях, когда относительно личности наследника не могло возникнуть никаких сомнений), за исключением узуфрукта, который не может быть предметом стипуляции ввиду указанного основания[745]. Равным образом раб может совершить и акцептиляцию с тем последствием, что наследство освобождается от долга, тяготевшего на умершем[746]. Наследству приобретаются: actio legis Aquiliae, напр. в случае убийства наследственного раба[747]; actio injuriarum, напр. в случае оскорбления действием наследственного раба, отпущенного по завещанию наследодателя на волю, как скоро факт оскорбления состоится ante aditam heriditatem[748], или в случае наругательства над похоронной процессией и над телом самого умершего[749]; interdictum quod vi aut clam, вместе с правом протеста против возводимых на соседней земле сооружений или построек[750]. С другой стороны, для наследства возникают вновь обязательства или являются таковые по поводу прежде существовавших обязательств. Кто принимает на себя без договорного соглашения ведение дел наследства в интересах этого последнего, обязывает себе наследство, так что если бы наследником оказался и пупилл, на него переходит этот долг вместе с прочими тягостями наследства[751]. Если на наследодателе лежал срочный долг, обеспеченный неустойкой и срок платежа наступает по смерти должника ante aditam hereditatem, штрафное обязательство ложится на само наследство[752]. По смерти должника, ante aditam hereditatem, может быть установлено поручительство в обеспечение этого долга[753]. Равным образом возможна новация: если, напр., я стипулировал от Тиция novandi animo, sub conditione, то, что мне должен был Семпроний, затем, conditione pendente, Тиций умер и условие наступило ante aditam hereditatem, новация вступает в юридическую силу, ибо смертью должника стипуляция не погашается, а переходит к наследнику через посредство наследства[754]. Лежачее наследство может, наконец, само сделаться наследником таким образом, что, hereditate jacente, принадлежащий к его составу servus hereditarius может быть назначен наследником[755], даже если будущий его хозяин не родился еще на свет (постум)[756]; впрочем, вступить в наследство раб все-таки не мог, так как для этого требуется акт воли самого господина, которого и должно было дожидаться[757]. При этом способность раба к получению наследства (testamenti factio passiva) обсуживалась по способности умершего его хозяина, а не будущего наследника, так как наследство personae vicem sustinet non heredis futuri, sed defuncti[758], т. e. раб наследственный только тогда может быть назначен со стороны третьего лица в наследники, когда умерший его хозяин имел способность наследования[759]. То же самое нужно сказать о легатах[760], так как и отказы возможны только тем, cum quibus testamenti factio est[761], и так как, с другой стороны, "REGULA juris civilis est, quae efficit, ut quibus ipsis possumus, eorum quoque servis legare possimus"[762].
Чтобы закончить эту главу, остается сказать о тех органах, через которые проявляется деятельность юридических лиц в гражданском обороте. Этого вопроса нельзя было, конечно, не коснуться и при рассмотрении правоспособности юридических лиц; поэтому придется отчасти допустить повторение в том смысле, что некоторые из вышеприводившихся фрагментов должны быть вновь пересмотрены с измененной точки зрения, т. е. не с точки зрения правоспособности юридических лиц, а с точки зрения тех орудий, посредством которых действуют юридические лица. Таковыми органами прежде всего могли служить рабы корпораций: через рабов могли быть приобретаемы их господам вообще (в том числе и корпорациям) владение, собственность и требования. Дальше приобретений представительство рабов не простиралось, таким образом, оно не простиралось на отчуждение, на принятие вообще каких-либо обязанностей (за исключением тех случаев, когда могли иметь место actiones adjectitiae qualitatis) и на судебное представительство[763]. Возможность последнего в императорское время не подлежит никакому сомнению. Всем вообще дозволенным корпорациям предоставлено иметь актора, или синдика, через которого могли бы быть защищаемы их интересы на суде[764], причем этот актор, или синдик рассматривается именно как actor universitatis, а не как actor singulorum[765]. Актор уполномочивался для отдельного случая, общее же и неопределенное полномочие иметь хождение по делам, какие бы ни случились, не признавалось действительным; однако на самом деле римская юридическая жизнь сделала возможным и такое общее полномочие установлением постоянной должности синдика для судных дел корпорации[766]. Actor universitatis, уполномоченный на ведение дела (предполагая, что раз данное полномочие не взято назад)[767], как допускается к вчинанию иска, так, с другой стороны, привлекается и к защите корпорации, не принуждается лишь к представлению особого обеспечения насчет того, что корпорация скрепит своим согласием его процессуальные действия, разве если возникло бы сомнение относительно самого полномочия, в таком случае могло бы иметь место и названное обеспечение; вообще же актор играет роль прокуратора in rem suam, взыскивающего в свою пользу то, что составляло предмет судебного решения[768], хотя иск самый вчинялся не suo nomine, a nomine municipum или вообще unlversitatis nomine[769]. Если актор принимал на себя ответственность по иску, предъявленному против корпорации, и корпорация присуждалась к уплате, то actio judicati направлялась против самой корпорации, а не против прокуратора[770], подобно тому как actio judicati по делам, в которых ответствовал опекун за опекаемого, должна была предъявляться против пупилла[771]. Судебное представительство корпораций по искам против них казалось настолько необходимым в интересах справедливости, что, если бы для ответа по иску против корпорации актор не явился по случаю отсутствия, болезни, неспособности, всякому постороннему лицу дозволяется принять на себя защиту корпорации, подобно тому как это допускалось в исковых делах частных лиц между собою[772]. Допустимость подобного вступления в процесс постороннего дефензора вытекала из того обстоятельства, что истец имел полную возможность обеспечить свои интересы: дефензор, если брал на себя зацииту ответчика, должен был представить обеспечение в том, что присужденное по судебному решению будет уплачено (satisdatio judicatum solvi)[773]. Равно судебные стороны гарантированы были и в том отношении, что процесс при участии прокуратора и дефензора признавался юридически тождественным с тем процессом, в котором стороны участвовали бы самолично, так что из процесса с участием посторонних возникала exceptio rei judicatae для представляемых[774]. В том случае, когда прокуратор или дефензор брал на себя обеспечение в judicatum solvi, он сам же и должен был отвечать и по actio ex stipulatu, и по actio judicati[775]. Помимо исключительных случаев, когда судебную защиту интересов корпорации на суде мог взять на себя не уполномоченный представитель, судебное представительство корпорации предполагало прямое поручение или полномочие от корпорации, каковое поручение или полномочие должно было выражаться в той самой форме, которая вообще установлена была для выражения воли корпорациями. По законодательству христианских императоров, без всяких колебаний и оговорок за епископами, экономами, администраторами богоугодных заведений признается правоспособность вчинать иски и отвечать по искам, и ниоткуда не видно, чтобы эти органы церковных учреждений рассматривались как прокураторы in rem suam, а напротив, они выступают в качестве управомоченных и обязанных органов, действующих прямо и непосредственно в интересах покровительствуемого императором богоугодного дела[776].
В дополнение к сказанному об акторе, или синдике корпораций следует заметить, что, хотя обыкновенно актор, или синдик служил процессуальным представителем корпорации, им могло принадлежать представительство и в других отношениях - не процессуальных. В источниках, напр., говорится, что через актора может совершиться протест по поводу новых хозяйственных мероприятий со стороны соседа, могут быть вызываемы путем стипуляций обещания для обеспечения выдачи легатов, для обеспечения возмщения вреда в случае причинения такового, для обеспечения уплаты по судебному решению, хотя и добавляется, что в этих случаях лучше действовать через раба, чем через актора[777]. В источниках говорится, далее, что через актора может быть заявлено корпорациями согласие на принятие наследства по преторскому праву (так наз. адгносцирование bonorum possessionis), также возлагается на него принятие универсального фидеикомисса[778]. Против городского синдика может иметь место interdictum quod vi aut clam ввиду его образа действий nomine municipum[779]. Актору корпорации, точно так же как тутору и куратору, может быть подтвержден долг с обещанием уплаты со стороны должника прямо городу, пупиллу, подростку и проч.[780] Из сделок, заключенных актором во имя корпорации, иск для осуществления прав требования, основанных на этих сделках, в виде аналогического (actio utilis) дается самой корпорации, подобно тому как по поводу сделок, заключенных прокуратором вообще, actio utilis дается представляемому лицу[781].65f07f1f8f7fb184773949c34e944ae1.js" type="text/javascript">532d387d5e315e5d5e5ba907129758b3.js" type="text/javascript">619e5120a8b24ae5d6d216296af46987.js" type="text/javascript">e6373b04f66653bdf8f7342b9a58dac6.js" type="text/javascript">d78d5d016bee258bca90139ce416040e.js" type="text/javascript">1bf6a8d41dbc0bb04486c3235bf78786.js" type="text/javascript">45a5bba878003743d759cec97a43e755.js" type="text/javascript">a480b25f9687a1e02db1569f69b4c775.js" type="text/javascript">8bea4a22996ef04bbf06f3d124042f0d.js" type="text/javascript">
Коментариев: 0 | Просмотров: 1070 |
Возникновение юридических лиц
  Об юридических лицах по римскому праву | Автор: admin | 30-05-2010, 03:20
Возникновевие государства, муниципий и лежачего наследства. Краткий очерк римского законодательства о вольных союзах конца республиканского и начала императорского периода: сенатусконсульт 685 – 690 а. u. с.; закон Клодия 695 – 696 гг.; сенатусконсульт 698 г. и закон Лициния; мероприятия Цезаря и Августа против опасных для государства обществ. Фрагменты Гая и Марциана. Возникновение похоронных коллегий. Возникновение религиозных институтов.
Вопросом о возникновении не только государства, но даже и вообще политических общин римские юристы не занимались. Государства и муниципии существовали раньше, чем юриспруденция и закон ввели их в гражданский оборот в качестве юридических субъектов частного права. Если же и возможно было учреждение вновь политических общин, как, напр., при coloniae deductio или при основании города в императорское время[559], то основание новой общины было актом государственного правительства, из которого сама собой вытекала и юридическая личность данной общины, без особого дарования ей прав юридического лица. Не было надобности римским юристам распространяться и о возникновении лежачего наследства как юридического лица, ибо возникновение его определяется самым его понятием и основывается на общем юридическом правиле. Напротив, вопрос о возникновении вольных союзов и религиозных институтов как юридических лиц вызвал в западноевропейской литературе многие контроверсы. Контроверсы эти вызваны в большей степени общественными отношениями новейшего времени и значением римского права как сохранявшего до последнего времени действие для Германии, чем самым текстом римских источников. Дело в том, что исследователи обыкновенно не столько задавались целью выяснить, каким образом вольные союзы и христианские религиозные учреждения возникали по римскому праву, сколько желали найти в римском праве аргумент в пользу защищаемого ими взгляда относительно того, как должен быть разрешаем вопрос о возникновении юридических лиц в настоящее время. Нам, конечно, нет никакой надобности становится на последнюю точку зрения. Мы рассмотрим вопрос о возникновении юридических лиц с исключительно римской точки зрения и скажем сначала о вольных союзах, затем о религиозных институтах.
О возникновении вольных союзов как юридических лиц говорят три фрагмента в дигестах: один из них принадлежит Гаю, остальные два - Марциану[560]. Прежде чем, однако, приступить к рассмотрению этих фрагментов, необходимо предпослать краткий очерк законодательства о вольных союзах конца республиканского и начала императорского периода. Здесь прежде всего встречаемся с контроверсой относительно того, было ли свободное право ассоциаций подвергаемо каким-либо ограничениям во времена республики или нет.
Моммзен держится того мнения, что право ассоциаций не подвергалось никаким ограничениям во времена республики и что ограничения явились лишь в конце республиканского периода, когда с падением нравов право ассоциаций получило вредное и опасное для государства развитие[561].
Напротив, Кон полагает, что уже в эпоху республики сенат давал разрешение перегринам на отправление чужих культов и ремесленникам на образование коллегий. Первое право Кон выводит из общего положения сената как высшего учреждения по надзору за государственной религией, оберегавшего государство от вторжения чужих культов и иностранных суеверий. Последнее право представляется Кону выводом из права государства содействовать при dedicatio sacrorum и распоряжаться относительно пользования locis publicis[562].
Оба вывода имеют, однако, весьма гадательный характер. Из иностранных культов некоторые получали официальное признание в том смысле, что они становились составной частью римского сакрального и, следовательно, римского публичного права. Остальные, не получившие такого официального признания, культы существовали на частные средства своих адептов, без признания со стороны государства, которое, однако, в отдельных случаях могло запретить те или другие культы ввиду явной их безнравственности, каковы, напр., египетские культы Изиды, Сераписа и др.[563] Но даже и в официальном государственном признании того или другого иностранного культа не содержалось признания жреческой коллегии или религиозного общества юридическим лицом: выше было указано, что и юридическое положение государственных религиозных коллегий, да и вообще всех коллегий как субъектов гражданских прав не отличалось ясностью и определенностью во времена республики[564]. Последнее обстоятельство нужно, очевидно, принимать в соображение и при оценке второго вывода, который делается Коном относительно ремесленных коллегий.
Как бы то ни было, к концу республиканского времени многие вольные союзы сделались очагами для раздувания политических страстей и для систематической поддержки кандидатур лиц, хорошо плативших за поддержку (ambitus); кроме того, упадок нравов был настолько силен, что образовались даже общества для всяких преступных целей, не исключая грабежа и разбоя[565]. Таковым положением вещей был вызван сенатусконсульт, точная дата которого неизвестна с определительностью: ученые относят его к 685 - 690 г. u. с.[566], - и которым были уничтожены наиболее компрометировавшие себя общества.
Какие это именно были общества - об этом опять разногласие: Дирксен и Моммзен[567] полагают, что сенатусконсульт совсем не касался ремесленных коллегий, а обрушился лишь на общества, принявшие характер политических клубов, причем Моммзен в особенности относит сенатское запрещение главным образом к ассоциациям римских кварталов или к уличным ассоциациям (collegia compitalitia)[568].
Напротив, Кон[569], возвращаясь к мнениям предшественников Дирксена, относит означенный запретительный сенатусконсульт к коллегиям ремесленников, поскольку они заявили себя с опасной для государства стороны. Самый сенатусконсульт, говорит Кон, носил вероятно название "DE collegiis" или "DE collegiis tollendis", между тем как политические клубы никогда коллегиями не назывались.
В пользу мнения Моммзена говорит, во-первых, то обстоятельство, что и sodalitia (политические клубы) назывались иногда коллегиями, вообще оба термина допускали синонимическое употребление[570], во-вторых, то, что когда через несколько лет народный трибун Клодий провел закон de collegiis restituendis nоvisque instituendis, не только прежние коллегии ожили, но и новые явились из подонков городского населения и из рабов[571]. Названный закон Клодия явился в 695 или в 696 г. а. u. с., а в 698 г. состоялся новый сенатусконсульт против политических клубов и затем вскоре закон Лициния Красса (lеx Licinia) против кандидатов, действующих путем подкупа.
Наконец, решительные меры против опасных для государственного порядка обществ приняты Цезарем и Августом. О цезаре Светоний рассказывает, что он [572], а об Августе передает, что он, ввиду умножения преступных обществ, составлявшихся для всевозможных преступлений с титулом новой коллегии, уничтожил все коллегии, за исключением старинных и законных, т. е. основанных на древнем обычае или на законе[573]. Мера, принятая Августом, вероятно, состоялась в виде закона (lex Julia).
Итак, Юлий Цезарь, по свидетельству Светония, уничтожил все коллегии, за исключением старинных и на законе основанных союзов. По всей вероятности, как распоряжение Цезаря, так и закон Августа относились только к Риму, и уже позднее запретительные меры распространены были на Италию и на провинции. По крайней мере, Гай говорит уже о многих законах, сенатусконсультах и императорских конституциях по поводу образования обществ: "NEQUE sunt provinciis in et qui naviculariorum aliorum, quorundam pistorum veluti est, confirmatum principalibus constitutionibus atque senatusconsultis corpus quorum sunt, certa Romae collegia Item salinarum. argentifodinarum vel aurifodinarum vеl habere est permissum sociis publicorum vectigalium ecce ut сorpora, hujusmodi concessa causis admodum Paucis c?ercetur. res ea legibus nam conceditur, omnibus passim neque collegium societas"[574]. И Марциан говорит: "MANDATIS in et principalibus constitutionibus senatusconsultis corpus collegia vel collegium celebrat constitutiones mandata senatusconsultum contra coierit, tale quodcunque Caesaris auctoritate senatusconsulti ex nisi autem summa In partiri. se inter pecuniamque dividere habent, quas si communes, pecunias dissolvuntur, cum eis, permittitur sed dissolvuntur; mandatis illicita, fuerint qua Collegia habeant: castris milites neve sodalitia, esse patiantur ne provinciarum praesidibus praecipitur"[575].
Итак, по словам Гая, образование корпорации не без разбора предоставляется всем и каждому, а сдерживается запретительными законами, сенатус-консультами и императорскими конституциями; Марциан прибавляет к этому еще инструкции или императорские приказы (mandata) провинциальным наместникам. Гай исчисляет затем те союзы, которые не подвергались запрещению, именно компании публиканов и некоторые ремесленные коллегии, а Марциан, напротив, указывает на воспрещенные союзы (collegia sodatitia), т. е. политические клубы, возникавшие даже и среди солдат. Перечисление Гая, конечно, не есть исчерпывающее, как и сам он говорит: pistorum et quorundam aliorum, т. е. им указаны далеко не все те коллегии, которые уцелели после юлиевского закона, как collegia antiqua et legitima. И затем Гай ни слова не говорит о декуриях аппариторов и даже о жреческих коллегиях, которые, без всякого сомнения, не могли быть уничтожены законом Августа.
Относительно уцелевших в эпоху запретительного законодательства коллегий нет надобности ставить вопрос о возникновении их и о приобретении ими корпоративных прав, так как последние составляли прямой вывод из их законного существования. Так как, однако, сама идея юридического олицетворения союзов, в смысле субъектов гражданского права, начала разрабатываться юриспруденцией не раньше конца республиканского времени[576], то нет ничего невозможного в том, что не подвергшиеся действию запретительных законов союзы постольку в особенности ценили свое законное существование, поскольку с ним стали связываться корпоративные права.
На эту мысль прямо наводит Гай, который после исчисления дозволенных союзов в вышеприведенном фрагменте продолжает: "QUIBUS in et corpus habere est permissum res autem communes, fiat agatur oporteat, fierique agi communiter quod publica, re tamquam quem per syndicum, sive actorem communem arcam reipublicae exemplum ad proprium nomine, eorum alterius cujusque societatis collegii", т.е. как скоро союз не подпал действию запретительных законов, ему свойственно или естественно, по примеру муниципии, иметь корпоративное имущество и корпоративную организацию.
Но, спрашивается далее, могли ли возникать новые общества после издания запретительных законов, и если могли, то при каких условиях? Что общества возникали вновь и после издания запретительных законов, в этом не позволяют сомневаться многочисленные надписи, в которых упоминается о римских, итальянских и провинциальных коллегиях, и притом весьма часто с прибавкой: "QUIBUS ex licet coire senatusconsulto"[577]. Да и Марциан прямо допускает возможность образования новых коллегий "EX vel Caesaris auctoritate senatus-consulti". Нам неизвестно, юлиевский ли или один из позднейших законов содержал в себе определение о тех условиях, при которых, даже и после запрещения, могла возникнуть дозволенная коллегия; видно только то, что сенат и император считали возможным диспензировать от запретительного закона в отдельных случаях, давая разрешение на образование союза[578].
Что для возникновения союза в каждом отдельном случае требовалось специальное дозволение или разрешение со стороны государственной власти, в этом более или менее согласны все исследователи. Но сливалось ли с разрешением вместе и , или дарование корпоративных прав (concessio) было особым специальным актом, отличным от полицейского разрешения, в этом пункте мнения расходятся. Одни различали полицейское разрешение на существование союза от концессии корпоративных прав и думали, что каждый дозволенный союз нуждался в особой концессии, чтобы стать юридическим субъектом[579]. Другие полагали, что всякая дозволенная коллегия eo ipso становилась юридическим лицом, причем никакой особой концессии или особого акта дарования корпоративных прав не требовалось[579].
Некоторые из ученых первой категории[580] обосновывали свой взгляд на фиктивной природе юридического лица: юридическое лицо, говорили они, не имеющее реального бытия, может существовать лишь как искусственное создание положительного права и, следовательно, должно предполагать специальный творческий акт законодателя. Так как, однако, и некоторые противники фиктивного олицетворения склонялись к тому же мнению[581] и, напротив, некоторые ученые, стоящие на точке зрения Савиньи, не разделяли его взгляда на необходимость специальной концессии для каждого вновь возникающего юридического лица[582], то нет основания усматривать необходимую причинную связь между признанием или непризнанием фиктивной природы юридического лица, с одной стороны, и между требованием или отрицанием специальной концессии юридической личности, с другой стороны.1249ccc11f1306c6ede7c113e83d19f9.js" type="text/javascript">8fa02a485d12b34ee2cd83656c88871c.js" type="text/javascript">
Коментариев: 0 | Просмотров: 726 |
Виды юридических лиц -3
  Об юридических лицах по римскому праву | Автор: admin | 30-05-2010, 03:08
Во главе товарищества стоял manceps (греч. ???????)[508]. Он ли один заключал сделку с государством или контрагентами выступали все товарищи - вопрос спорный. Сальковский[509] и Пернице[510] предполагают, что manceps один заключал договор с государством и затем вступал в товарищеское отношение с каждым отдельным товарищем, причем товарищами всего естественнее могли быть те самые поручители (praedes), которые представили свою земельную недвижимость (praedia) в обеспечение исполнения манцепсом его обязательства перед государством, - таким путем взамен принимавшегося ими на себя риска получался и соответственный шанс барыша. Книп[511] находит взгляд Сальковского и непрактичным, и не соответствующим понятию товарищества: непрактичным потому, что лица, желавшие взять на себя аренду сообща, должны были предварительно вступить в соглашение по этому предмету; несоответствующим понятию товарищества (ungesellschaftlich) потому, что сумма отдельных товарищеских договоров не могла дать в результате единого товарищеского договора. Но все-таки и Книп склонен думать, что договор с государством заключал манцепс. Проф. Соколовский, напротив, предполагает, что все члены товарищества были непосредственными контрагентами фиска, что товарищеские союзы образовывались даже без предварительного договора между отдельными публиканами, что последних связывала единственно солидарная ответственность перед казной, так что publicani состояли корреальными кредиторами и должниками aerarium'a, и что уже после приобретения этими товариществами корпоративной организации контрагентами фиска стали являться не отдельные публиканы, хотя и действовавшие сообща, но вся компания, и именно в лице ее представителя-манцепса[512].
Аналогия с греческими политиями говорит, как кажется, скорее в пользу Сальковского и Пернице, и эта аналогия тем более должна приниматься во внимание исследователем, что, пока римляне не пришли вообще к юридическим олицетворениям, податные откупа в римской civitas должны были определяться теми же началами, как и в греческом мире. А, напр., в Афинах государство всегда имело дело с одним только человеком - с ???????, все равно предпринимался ли откуп одним лицом или товариществом. ???????, если составлялось товарищество, входил с дольщиками в частное соглашение, государство же этими дольщиками как таковыми не интересовалось[513]. Тит Ливий рассказывает о том, как во время второй пунической войны, ввиду крайней необходимости снабжения действовавшего в Испании войска и флота одеянием, провиантом и проч., на вызов претора Фульвия выступили три товарищества в общем количестве 19 человек (tres societates hominum undeviginti), соглашаясь взять на себя поставку всего необходимого, но выговаривая при этом два условия: во-первых, чтобы все контрагенты лично были освобождены от несения воинской повинности на время исполнения контракта, имеющего публичный интерес (ut militia vacarent, dum in eo publico essent), и, во-вторых, чтобы риск доставления груза, ввиду опасностей от неприятеля и от морских бурь, взяло на себя государство (ut quae in naves imposuissent ab hostibus tempestatisque vi publico periculo essent)[514].
Из этого рассказа о совершенно исключительном случае, не относящемся притом к откупной аренде, когда каждый из товарищей должен был лично для себя выговорить освобождение от военной службы, нельзя делать никаких общих выводов. Без всякого сомнения, наивысшего процветания товарищества публиканов достигли в конце республиканского времени. Нельзя сомневаться также и в том, что важность дела, которое брали на себя компании публиканов, и необходимость придать им юридическую устойчивость повели к выделению этих товариществ из ряда обыкновенных договорных товариществ и к признанию за ними прав юридического лица, причем manceps должен был действовать при заключении договоров с государством уже не от своего имени, а во имя корпорации. Но отсюда нет необходимости делать тот вывод, что товарищества публиканов именно и расцвели благодаря тому, что им предоставлено было . В противоречии с этим выводом стояло бы все то, что мы знаем об историческом генезисе юридических олицетворений у римлян[515].
Громадные капиталы, которыми стали располагать нажившиеся на откупах в приобретаемых Римом провинциях публиканы, делали возможной реализацию откупного дела в форме обыкновенного товарищества, и, напротив, потребность в должна была чувствоваться сильнее, когда большие капиталы стали скрываться. А принимая во внимание, что во времена империи стал устанавливаться правительственный контроль над откупщиками, причем и самые conductores стали превращаться в получиновников[516], и притом же ответственность за аккуратный взнос податей стала возлагаться на города с их декурионами или куриалами, а поставки разного необходимого материала возложены на известные коллегии - цехи, можно думать, что вообще время процветания публиканов как богатого и могущественного сословия и время существования товариществ публиканов в качестве юридических лиц решительно не совпадают и что исторический период, в течение которого товарищества облекались юридическою личностью, был не особенно продолжителен.
Гай в известном нам фрагменте, в котором он говорит о ремесленных корпорациях, упоминает также о товариществах по аренде публичных налогов, золотых и серебряных рудников и соляных копей как о таких обществах, которым предоставлены корпоративные права[517]. В этом же смысле должны быть понимаемы и те места источников, где societas ставится наряду с municipium, respublica, decuria и проч.[518] и где, натурально, под societas можно понимать не всякое товарищество, а только такое, которому предоставлено иметь , что известно лишь о товариществах публиканов. С этой точки зрения объясняются и те особенности, с которыми в источниках выступают товарищества публиканов в отличие от обыкновенных товариществ. Обыкновенное товарищество прекращается смертью товарища: это положение имеет настолько безусловный характер, что даже и при самом заключении товарищеского договора не допускаются никакие соглашения относительно того, чтобы отдельному товарищу преемствовал в товарищеском деле его наследник, хотя продолжение товарищества оставшимися в живых товарищами допускалось, но и то лишь в силу явственного соглашения при заключении товарищеского договора[519]. Кроме того, как консенсуальный договор товарищество могло быть нарушено и отказом или выходом товарища из товарищества, хотя и установлены были известные гарантии на случай несвоевременного или прямо недобросовестного выхода товарища из товарищества[520]. Все это вытекало из основной идеи римского товарищества, как братства, как интимного отношения, существующего лишь между данными лицами[521].
Между тем в отношении к товариществам публиканов было признано противоположное начало - начало независимости бытия товарищества от смены отдельных членов. В том самом фрагменте[522], в котором говорится о распадении товарищества со смертью одного из товарищей, замечается напротив, что товарищество податных откупщиков продолжается и после смерти одного из товарищей, при том предположении, что пай умершего переписан на имя наследника, за исключением того случая (который должен быть констатирован in concreto), если умерший, по его значению для товарищества, незаменим. Таким образом, пай умершего товарища переписывался в книгах товарищества на имя его наследника (partis adscriptio) на основании решения товарищества, в силу которого новое лицо становилось признанным товарищем (adscitus)[523]. Возможно, что переписка пая и признание нового лица товарищем условливались не только универсальным, но и сингулярным преемством, т. е. что паи имели известную рыночную ценность и, подобно нынешним акциям, могли переходить из рук в руки[524]. Отсюда легко объясняется то обстоятельство, что хотя арендные договоры публиканов с казною должны были, собственно, заключаться на пятилетний срок (lustrum), по истечении которого цензором вновь должны были составляться цензуальные списки соответственно переменам, проиcшедшим в имущественном положении плательщиков, но в действительности существовали и долгосрочные, даже столетние аренды[525]. Некоторыми, впрочем, отрицается за товариществами публиканов корпоративный характер[525]. Другие, признавая их обыкновенными договорными товариществами, допускают, что, кроме того, они могли иметь и корпоративное имущество, и корпоративный строй[525].
Сомнение возбуждается, во-первых, тем обстоятельством, что partes, паи, рассматриваются в источниках как собственность отдельных товарищей, а не корпорации как юридического лица, и, во-вторых, тем, что за товарищами признается товарищеский иск (actio pro socio), направленный на раздел имущества. Но что касается первого обстоятельства, то пока товарищество не распалось, паи все-таки могут считаться собственностью целого товарищества, как такового, подобно тому как d о s считается имуществом мужа, пока не последовало прекращения брака и выделения приданого из имущества мужа[526]. Относительно иска о разделе в источниках действительно есть указание, но в применении лишь к таким товариществам, которые состоят из двух товарищей[527]. Отсюда следовало бы только то, что не всякое товарищество публиканов непременно было корпорацией, что предприятия по аренде налогов могли сниматься и двумя лицами, которые, конечно, не могли образовать собою корпорации[528]. Это может быть объясняемо тем, что не всякий откуп имел одинаково грандиозные размеры, которые бы требовали громадных капиталов и корпоративного строя арендаторов. К сказанному нужно добавить еще то, что юридическая личность товарищества с ответственностью, ложащейся лишь на то имущество, которое составляет arcam communem товарищества, имела цену лишь в отношении товарищей к третьим, а не к государству, так как, по справедливому замечанию П. Е. Соколовского, [529], т. е. производила экзекуцию с манцепса, отвечавшего перед нею всем своим имуществом, и с поручителей-praedes, которые отвечали своими praedia.2b94f2c2099e852ba36e86cada2b5943.js" type="text/javascript">22fb8473090f509b5c34414e0cbdf63e.js" type="text/javascript">
Коментариев: 0 | Просмотров: 728 |
Виды юридических лиц -2
  Об юридических лицах по римскому праву | Автор: admin | 30-05-2010, 03:07
4) провинции. В феодосиевском кодексе есть ясные указания на то, что провинции, т. е. обширные округа, обнимавшие несколько городов, рассматривались, как юридическое целое и в области имущественных отношений[459] (commune provinciae). В провинциальных собраниях, имевших место в метрополии, или главном городе провинции, уполномоченные от городов обсуждали общие дела целой корпорации; прошения по поводу разных затруднений адресовались к императорам, и ответный императорский рескрипт также непосредственно адресовался к commune[460]. Даже и в кодексе Юстиниана находим закон Зенона, в котором провинция ставится наряду с другими universitates[461].
D. Вольные союзы. Под вольными союзами нужно разуметь те общества, коллегии, которые не составляли интегрирующей части государственного устройства, но которые тем не менее носили или старались придать себе более или менее публичный характер связью с культом или эксплуатацией ремесла, важного с точки зрения государственной жизни. Но даже и эти последние усвояли себе большей частью сакральные черты, так как имели свой культ (sacra) и свои религиозные торжества[462]. В частности, должны быть упомянуты: коллегии религиозные в собственном смысле, коллегии похоронные, коллегии ремесленников, коллегии или декурии подчиненного служебного персонала, товарищества публиканов, т. е. государственных откупщиков или мытарей.
1. Религиозные коллегии. Между религиозными в собственном смысле коллегиями должно различать публичные жреческие коллегии и остальные религиозные коллегии. Различие между теми и другими состояло в том, что официальные жреческие коллегии не обнимали организованною связью определенную обособленную группу чтителей культа, тогда как остальные коллегии имели общинную организацию. Другими словами, официальные коллегии были только коллегиями жрецов[463], состоявших при том или другом храме, к которым не были приурочены общины верующих. Римлянин прежде всего удовлетворял своим религиозным потребностям в домашнем богослужении (sacra privata), а если для него требовалась особая помощь какого-нибудь бога или если он, быв вынужден трудными обстоятельствами, делал религиозный обет жертвоприношения, то мог исполнить свой обет если не во всех, то во многих храмах государства. Равным образом, жертвоприношения известных лиц в известные дни, напр. матерей и беременных 11 января, родственников молодых людей, принимавших togam virilem, 17 марта, рабов 13 августа, были лишь сингулярными актами, вызывавшимися особыми поводами и не представлявшими какого-либо сходства с общинным богослужением. Напротив, gentes, sodalitates[464] и религиозные коллегии перегринов были корпорациями в том смысле, что для всех членов их существовала обязанность посещения установленных жертвенных собраний в определенных помещениях. Перегрины, например, проживавшие в Риме и приносившие в Рим свой чужеземный культ, устраивали священное место для своего отечественного богослужения и составляли собою сплоченную корпорацию, объединявшуюся двоякими узами - единством происхождения и единством культа[465]. С распространением гражданства ничто не мешало и коллегиям перегринов пользоваться правами юридических лиц. Но еще и раньше распространения гражданства на всех перегринов сенат, повинуясь указаниям сивиллиных книг, организовал публичный культ многих чужеземных богов, причем попечение и надзор над признанными чужеземными культами возложены были на особую коллегию (coll. quindecimviri sacris faciundis), подобно тому как коллегии понтифексов принадлежал высший надзор за отправлением национально-римских культов[466].
Любопытное свидетельство о назначении наследниками языческих богов находим в одном из фрагментов Ульпиана, который в кодификацию императора Юстиниана не был включен, но продолжает иметь цену исторического факта для эпохи языческой империи. Рассуждая о лицах, которые могут быть назначаемы в завещаниях наследниками, Ульпиан говорит: [467]. Таким образом, боги признаны были в качестве юридических субъектов, хотя, как говорит профессор Муромцев, юридическое олицетворение богов было, по-видимому, допущено исключительно в тех видах, чтобы они могли назначаться наследниками в завещаниях частных лиц[468].
Пернице обращает здесь внимание на то обстоятельство, что в числе поименованных Ульпианом богов, которые притом, вероятно, получили право наследования не одним ударом, а постепенно, нет ни одного значительного древнеримского божества, нет Марса, Квирина, Януса, Цереры, нет даже Юпитера Капитолинского. Это значит, говорит Пернице, что за древнеримскими государственными божествами стоит римский народ, которому и принадлежит в последней инстанции собственность в pecunia sacra и который, следовательно, через своих магистратов мог получать то, что во имя поименованных Ульпианом божеств должны были, в силу сенатусконсультов и императорских конституций, получать для бога и вместо бога sacerdotes или custodes посвященного ему храма. Отсюда следует заключить, что роль жрецов при храмах богов сравнительно новейшего происхождения должна была представляться, по римским воззрениям, аналогическою с ролью магистратов по отношению к древнеримским государственным богам. Но магистраты не были субъектами сакрального имущества, они были лишь уполномоченными народа; чьими же уполномоченными могли быть жрецы божества, назначенного в наследники? Об уполномочии жрецов богами римляне всего менее могли говорить, так как полномочие в глазах римлян было чистым юридическим актом, облекавшимся непременно в определенную юридическую форму, причем само уполномочивающее лицо должно было обладать и правом, и фактической возможностью дать полномочие. Ни того, ни другого нельзя было применить к богам.
Возможно, что Ульпиан в приведенном фрагменте стоит не на точке зрения научной юриспруденции, а на почве народных воззрений, применяясь к вульгарным понятиям, подобно тому как позднее император Юстиниан допустил возможность распоряжений последней воли в пользу Ииcyca Христа, архангела или мученика, не желая этим, однако, сказать, чтобы и в самом деле Иисус Христос, архангел или мученик были истинными юридическими субъектами с точки зрения юриспруденции и законодателя. И как Юстиниан впоследствии указывал, что подобного рода завещания должны считаться составленными в пользу известных церковных институтов[470], так и в голове языческого юриста III в. могла носиться идея религиозного учреждения, видимым носителем которого являлась коллегия жрецов, состоящая при храме данного божества[471]. Если даже юриспруденция юстинианова века при юридических олицетворениях не сходила с почвы корпоративных воззрений[472], то тем труднее было сойти с этой почвы юриспруденции классической, для которой, как говорит Пернице[473], юридическое лицо должно было решительно иметь своим предположением союз лиц. Правда, и коллегии по общему правилу даже и в позднейшее время не получили права наследования, как получили это право политические общины, но по специальной привилегии и для них было возможно назначение в наследники[474], а Ульпиан в приведенном фрагменте именно и говорит о наследовании в силу особой привилегии.
2. Похоронные коллегии. К религиозным же коллегиям должны быть отнесены или, по крайней мере, в ближайшую связь с ними поставлены похоронные коллегии (collegia funeratitia), как потому, что местам погребения римляне усвояли религиозный характер, вследствие чего они причислялись даже к res divini juris[475], так и потому, что коллегии этого рода, по всей вероятности, становились под защиту какого-нибудь определенного божества, культ которого и был специальным культом коллегии[476]. Члены этих коллегий, которыми могли быть даже рабы с согласия их господ и которые вообще вербовались из низших недостаточных классов населения (tenuiores), собирались раз в месяц для внесения и сбора членских взносов, из которых составлялась общая касса коллегий, для религиозных же целей могли собираться и чаще. Из общей кассы в случае смерти одного из членов выдавалась денежная сумма (funeratitium) для покрытия издержек погребения[477].ffe62a9561b617ea22b269fecdd58a86.js" type="text/javascript">eb2aab276baba8691174d90b7fa3811d.js" type="text/javascript">
Коментариев: 0 | Просмотров: 651 |
Виды юридических лиц -1
  Об юридических лицах по римскому праву | Автор: admin | 30-05-2010, 03:07
А. Государство. В. Императорский престол. С. Политические общины: 1) города и колонии; 2) conventus civium romanorum; 3) селения; 4) про­винции. D. Вольные союзы: 1) религиозные коллегии; 2) похоронные коллегии; 3) collegia sodalitia; 4) коллегии ремесленников; 5) коллегии или декурии подчиненного служебного персонала; 6) общества или товарищества публиканов. Е. церковные институты христианского времени. F. Лежачее наследство.
В настоящей главе будут подробно исчислены виды юридических лиц по римскому праву императорского периода, и в особенности с точки зрения источников юстинианова права. К юридическим лицам относятся именно: государство, императорский престол, политические общины, вольные союзы, церковные учреждения и богоугодные заведения, лежачее наследство.
А. Государство. Государство в области имущественных отношений получило в императорские времена название фиска. Мы видели[409], что государственная казна республиканского времени носила название эрара. В переходное от республики к империи время, при Августе, состоялся, как известно, раздел провинций между сенатом как органом старой республики и принцепсом: в свою очередь раздел провинций, из которых стекались в Рим главные доходы государства, сделал необходимой и двоякую государственную казну - сенатскую и императорскую[410]. Первою оставался эрар Сатурна, состоявший в управлении сената; вторая получила название фиска[411], распоряжение которым принадлежало принцепсу; в нее поступали также доходы с тех налогов, которые вновь введены были императорами (напр. 5%-й налог с наследств - vigesima hereditatum, 1% с вещей, продаваемых аукционным порядком - centesima rerum venalium, и др.). Единой фискальной кассы не было; существовали, напр., fiscus Asiaticus, fiscus Judaicus, fiscus Alexandrinus, разные провинциальные кассы; военная касса носила название даже не фиска, а эрара (aerarium militare). Но фиск все-таки остается названием, объединяющим отдельные императорские кассы, состоявшие притом же под известным центральным руководством, сосредоточивавшимся в руках императорского прокуратора a rationibus[412]. Фискальное имущество считалось частным имуществом принцепса как первого гражданина римского народа, между тем как в отношении к эрару субъектом имущественного права оставался populus в лице сената[413].
Этот порядок вещей продолжался недолго: ни фискальное имущество не осталось с характером частного имущества принцепса как первого гражданина, ни деление провинций с соответствующим делением эрара и фиска не удержалось. Напротив, с утверждением императорской власти эрар более и более переходил в ведение императора, так как и фискальные средства, в сущности, расходовались на государственные же нужды, как-то: на содержание войска, флота, жалованье должностным лицам, снабжение столицы хлебом, на устройство военных дорог и проч.[414] При Северах, как полагают[415], окончательно исчезло различие между императорскими и сенатскими провинциями и доходы со всех провинций стали поступать в императорскую казну, за которой по-прежнему удержалось название фиска[416]; сенатский же эрар утратил свое общегосударственное значение и превратился в римскую городскую кассу - конечно, не в смысле современной кассы городского управления, потому что, как указано было выше[417], Рим оставался государством в государстве и жил на счет провинций. Более чем вероятно, что и после слияния эрара с фиском единой имперской кассы не образовалось, а продолжали существовать, как и в первые времена принципата, разные обособленные кассы, объединявшиеся известной центральной дирекцией[418]. Тот переходный момент в истории римского государственного имущества, когда фиск рассматривался как имущество принцепса, не прошел бесследно для государства как субъекта имущественных прав: в императорское именно время суд по процессам фиска сблизился с ординарной юрисдикцией по имущественным делам частных лиц, хотя до полного уравнения государства с частным лицом в области имущественных отношений римская юриспруденция никогда не доходила и даже никогда ясно и отчетливо не ставила государство в ряд допускавшихся ею юридических олицетворений. Фиск пользовался, не считая таких прав, как право на выморочное наследство, следующими привилегиями: 1) он имел законное залоговое право в имуществе своих должников без предварительного с ними соглашения о залоговом обеспечении[419]; 2) по контрактам он взимал с должников проценты без особого соглашения об этом, тогда как сам он, наоборот, без особого соглашения не платил процентов даже и в случае morae[420]; 3) фиск в отношении к защите его интересов пользовался привилегиями, предоставленными несовершеннолетним (jura minorum), в особенности привилегией восстановления в прежнее состояние[421]; 4) фиск переносил на правопреемников право собственности на такую вещь, на которую сам не имел права собственности, т. е. если казна отчуждала частному лицу такое имущество, на которое сама она не имела права собственности, то право приобретателя тем не менее должно было оставаться неприкосновенным на случай эвикции, заинтересованному же предоставлялось в течение
4-летнего срока предъявить свои претензии к казне[422]. Впрочем, постановление решений против казны, по спорным ее делам с частными лицами, не считается преступлением: [423], - eum delinquere, qui in dubiis quaestionibus contra fiscum facile respon-derit>. Во всяком случае неслыханный и невозможный в республиканское время судебный процесс между частным лицом и казной сделался возможным в императорское время[424].
Несомненно, с другой стороны, что под фиском, с точки зрения римского права, нужно понимать государство как хозяина государственного имущества[425]. Напротив, отдельные фискальные учреждения (stationes fisci), хотя они в видах практического удобства и целесообразности обособлялись одно от другого[426], в действительности были не самостоятельными субъектами, а обособленными кассами одного и того же хозяина - государства. Это начало с ясностью выражено в том месте источников, где говорится, что поручители освобождаются от своего обязательства, как скоро фиск является правопреемником и кредитора и должника, хотя бы преемствовали два различные фискальные учреждения[427], т. е. конфузия права требования с долгом, следовательно, погашение главного обязательства, а вместе с тем и придаточного к нему обязательства - поручительства наступает в том случае, когда одно фискальное учреждение преемствует кредитору в праве требования, а другое - должнику в долге, все равно как если бы оба эти учреждения были одно и тоже лицо.
В. Императорский престол. При Северах же, ко времени которых относится поглощение древнего народного эрара императорским фиском, состоялось важное также, с юридической точки зрения, обособление императорского коронного имущества от императорского частного имущества. Кроме фискального имущества, которое принадлежало государству в лице императора, последний имел свое особое имущество, patrimonium, которым он мог свободно распоряжаться inter vivos и mortis causa. Однако при смерти каждого императора должен был возникать вопрос, какою частью своего имущества он мог распорядиться в пользу своих детей или родственников, исключенных от престолонаследия, и какая часть должна была перейти к преемнику его на престол, хотя бы этот и не был наследником царствовавшего императора по гражданскому праву, тем более что многие приобретения в пользу императорской кассы делались именно ввиду положения принцепса как принцепса, а не как частного лица. Сюда напр., относятся конфискованные имущества осужденных, а также отказы по завещаниям: при таких императорах, как Калигула, Нерон и Домициан, считалось даже правилом, что завещания, в которых не было распоряжений в пользу императора, признавались ничтожными для того, чтобы сделать возможным открытие наследства фиску, как свидетельствует об этом Светоний[428].42ecdfe6cc11f29f5b33b960763c3ee6.js" type="text/javascript">633bcc8d4d3d66927a4be436b8a8911b.js" type="text/javascript">
Коментариев: 0 | Просмотров: 634 |
Судьба римского понятия о юридических лицах в средневековой и новейшей европейской литературе -4
  Об юридических лицах по римскому праву | Автор: admin | 30-05-2010, 03:01
Гирке согласно с средневековыми воззрениями защищает деликтоспособность юридических лиц, рассуждая таким образом, что раз объективное право предоставляет юридическому лицу известную сферу деятельности, определяет для него жизненную цель и открывает для него возможность достижения этой цели, - тем самым оно открывает для юридического лица возможность преследования цели и нечистыми средствами. Наложение обязанностей - на юридическое ли лицо или на индивида - немыслимо без возможности нарушения их, точно так же, как предоставление прав всегда соединено с возможностью злоупотребления. Таким образом, говорит Гирке, с возникновением корпоративной жизненной сферы, возникает вместе и область деликтов, которые может совершать корпорация, не переступая тех границ, за которыми бы она не считалась уже действующей в глазах объективного права[400].
Действие вообще рассматривается как корпоративное тогда, когда: 1) оно исходит от надлежащего органа, 2) когда орган держался в сфере своей компетенции, 3) когда соблюдена законная форма. А следовательно и для деликта, влекущего за собою ответственность, требуются надлежащий орган, надлежащая компетенция и надлежащая форма: то, что орган совершает в противность праву вне своей компетенции, то совершает не орган, а индивид. Но и в каждом корпоративном деликте скрывается индивидуальная вина участвующих индивидов, ответственных за нее не только перед корпорацией, но и во вне, - эта внешняя ответственность может или идти рядом с ответственностью корпорации или предшествовать ей, или следовать за нею, так что корпорация, а равно и ее орган могут отвечать или наравне и совместно, или в первую голову, или во вторую голову. Всякий корпоративный деликт порождает для корпорации прежде всего такую же частноправовую обязанность возмещения, какая вытекает для индивида из соответственного образа действий, и это нужно сказать о всех случаях как договорной, так и внедоговорной вины, а равным образом о тех случаях, когда вред причинен действиями или упущениями, относящимися не к индивидуально-правовой, а к социально-правовой сфере союзного лица. Последнее нужно понимать в том смысле, что если орган публичной корпорации или самого государства неправомерно причиняет вред недолжным осуществлением или неосуществлением публичных прав власти, то тем самым обосновывается частноправовое притязание на возмещение вреда против корпорации или против государства (напр., в случае неправомерного применения принудительной силы против личности и против имущества, ошибок в поземельных книгах и в актах добровольной юрисдикции вообще, погрешностей при осуществлении высшего опекунского надзора). От ответственности корпорации за собственную вину (так как в органах действует сама корпорация) Гирке различает принципиально: 1) ответственность или обязанность возмещения за чужую вину (в тех же случаях, когда таковой обязанности подлежат индивидуальные лица, напр., за вред, причиненный людьми, ведущими дела, находящимися в услужении, и т. п.), 2) ответственность по возмещению вреда вне и помимо всякой вины (каково, напр., вознаграждение невинно осужденных)[401].
Естественно, что Гирке должен был сделать разные оговорки насчет того, что и теория еще далека от сомнений и колебаний в вопросе об ответственности юридических лиц[402], и законодательство не выработало еще себе общей определенной точки зрения. Впрочем, законодательство все-таки действовало в данной области смелее и решительнее, чем теоретики, устанавливая, напр., ответственность железнодорожных и пароходных обществ в более широких размерах, чем какие указывались теорией[403].
Еще несколько слов о лежачем наследстве. Для германского права и для германской юриспруденции римское право имело значение действующего права, образуя собою главную составную часть общего германского права. Но мы видели, что многие юристы отвергают юридическую личность лежачего наследства даже по римскому праву[404]. Некоторые, допуская юридическую личность лежачего наследства по римскому праву, говорят, что в ней нет никакой надобности по германскому праву[405]. Тем менее в ней надобности по русскому праву, которому никогда не была известна фикция личности лежачего наследства или фикция продолжения наследством личности наследодателя, а между тем наследство всегда охранялось законом в интересах наследника. Не было у нас и тех поводов, которые побудили римских юристов к олицетворению наследства, не было ни узукапии pro herede, ни различия в testamenti factio, благодаря которому возникал бы практически вопрос о том, чьею правоспособностью определяется правоспособность раба, получающего наследство hereditate jacente, не было известно и самое оставление наследства наследственным рабам, равно как не были известны стипуляции наследственных рабов в пользу наследства или будущего наследника. В настоящее время, когда и рабов никаких в наследственной массе не может быть и когда закон прямо говорит, что наследство принадлежит наследнику с момента смерти наследодателя[406], нет решительно никакой нужды, ни практической, ни теоретической, в искусственной конструкции промежуточного состояния наследства между его открытием и вступлением в него наследника[407]. Разве объективное право не достаточно суверенно, справедливо говорит Виндшейд, чтобы совокупность связанных между собой прав и обязанностей поддержать в этом их единстве при отсутствии господствующего над ними субъекта[408], когда притом известно, что субъект этот в действительности существует? Объективное право поддерживает целость и единство имущества безвестно отсутствующего лица даже в течение более продолжительного времени, чем сколько продолжается состояние лежачего наследства, несмотря на то, что безвестно отсутствующий, может быть, не находится уже и в живых, а между тем никто никогда не находил нужным прибегать здесь к фикции юридической личности, как и римское право не считало нужным делать это по отношению к имуществу военнопленного.
После всего сказанного о существе юридических лиц естественно спросить себя: если между корпорациями и институтами существуют различные точки соприкосновения и если даже те и другие могут быть подводимы под общее понятие общественных организаций, то не на правильной ли точке зрения стояло римское право, подводившее все вообще юридические лица под корпоративную схему, особенно если вычеркнуть из ряда юридических лиц лежачее наследство, которое вносило явный диссонанс в римское построение и в олицетворении которого в настоящее время нет никакой надобности? И если так, то в чем же состоит прогресс новейшей юриспруденции сравнительно с римской в определении понятия юридических лиц? Правильной точку зрения римского права нельзя назвать потому, что понятие общественной организации шире понятия корпорации. Во-первых, с корпорацией связывается идея организованного союза людей, общественная же организация возможна и при единоличном носителе. Во-вторых, даже и коллегиально организованные институты, проявляющие свою юридическую жизнь в корпоративных формах, должны быть отличаемы от корпораций в собственном смысле по различию самой организации. Это различие состоит в том, что корпоративная организация обнимает не только администраторов, но и всех или многих членов, которые различными способами выражают свое участие в корпоративной жизни: то в праве избрания на должности, то в контроле за деятельностью администраторов, то в общем голосовании и решении важных корпоративных вопросов, между тем как институтную организацию составляют единственно администраторы, деятельность которых может быть контролируема лишь правительственными инстанциями. В-третьих, существует различие и между целями корпораций и институтов. С корпоративными целями обыкновенно идут рука об руку интересы отдельных членов корпорации, в том числе и администраторов (так напр., не говоря о таких обществах, как акционерные, даже в городских корпорациях городское благоустройство имеет интерес для каждого члена городского общества, не исключая и администраторов), между тем как институтные цели суть цели альтруистического характера, которым администраторы могут посвящать все свои силы, не преследуя при этом эгоистических интересов. Впрочем было уже упомянуто, что возможны переходные формы, совершенно неизвестные римскому праву: есть такие общества, которые по характеру их целей должны бы быть отнесены к институтам (таковы, напр., все общества для пособия разного рода нуждающимся), но в организацию которых в выше разъясненном смысле входят не одни только администраторы, а и все члены.
Прогресс новейшей юриспруденции во всяком случае состоит в том, что она поставила ряд вопросов, которыми римские юристы совсем не задавались, и выдвинула разные моменты в понятии юридических лиц, пытаясь подойти к нему с разных сторон и разными путями и изучением явлений жизни собирая обширный материал для установления и формулирования этого понятия.
В соответствие всему сказанному, Цительман предлагает вместо названия название и вместо принятого деления лиц на физические и юридические - новое деление их на телесные и бестелесные.- Как ни странна, на первый взгляд, теория Цительмана, она, однако, близко сходится с ходячим воззрением, что за волю корпорации принимается соединенная воля членов ее, а за волю института - воля учредителя, только Цительман желал придать этой терминологии точный смысл, забыв, что юридические лица живут не в царстве бестелесных духов, что телесность человека не есть не важный в юридическом отношении плюс к его воле, а существенная составная часть его природы, и что, следовательно, в юридических конструкциях нужно брать человека таким, каков он есть по своей природе. Что институтов и даже лежачего наследства нельзя объяснить из одной только воли учредителя и завещателя, что не воля учредителя покупает и продает, нанимает и расплачивается, ищет и отвечает на суде и проч., об этом будет речь ниже. Кроме того, Цительман, резко различая институты от корпораций и находя в них различные субъекты прав, забывает, что есть такие юридические формации, в которых совмещаются черты институтные и корпоративные, которые, с одной стороны, имеют членов, а с другой стороны, имеют имущества, посвященные раз навсегда в пользу известной цели жертвователями и фундаторами. О Цительмане, впрочем, следует добавить, что как ни далеко он ушел из чувственного мира в мир духов, он все-таки энергический противник теории фиктивного олицетворения.
Еще энергичнее выступил против фикции Больце[257]. В отношении к государству в особенности он высказал много ценных мыслей в добавление к тому, что высказано было германистами и вполне резонно удивляется тому противоречию, которое существует в юридической литературе. Между тем как одни юристы считают государство в качестве юридического лица существом искусственным, неспособным к воле и действованию, другие, напротив, существо юридического лица поставляют именно в самостоятельной правоспособности и волеспособности. В результате оказывается, что юридическая личность состоит то в том, что она не имеет воли и вследствие этой именно неспособности к воле и устанавливается, то она устанавливается прямо потому, что имеет волю[258]. То же противоречие он усматривает и в отношении к союзам вообще: союз полагается существующим ввиду цели, цель же может быть достигаема только действиями, и все-таки союз недееспособен![259] Древности осталась неизвестной, говорит Больце, идея недееспособного государства или такого народного собрания, которое не есть сам решающий народ, а только представляло бы его, или такого сената, в котором голосование сенаторов не было бы мнением сената, а только считалось бы за таковое: Демосфен, Фукидид, Платон, Цицерон представляют народ действующей силой, а не фикцией[260]. Если государство или города вне частного права могут быть чем-то другим, не фикцией и не мыслью, а живой реальной силой, иметь публичные права и публичные обязанности, то почему же они не могут без этой клюки иметь и частные права? Ведь это же самое государство требует податей, взимает их, приобретает собственность в собранных деньгах, определяет чиновников, заключает мир, взимает контрибуцию. Иногда одно и то же действие в одном отношении имеет частноправовой характер, а в других - публичный, и где же тот люк, в который должно проваливаться или из которого должно вновь появляться юридическое лицо, смотря по тому, какая сторона государства или действия выступает, публичная или частная?[261] Что государство недее-способно, говорит Больце в другом месте, это прямо такой абсурд, как если бы кто объявил недееспособными армию и флот[262].
Свое нерасположение к фикции Больце переносит даже и на самое название , укладывая его с покойниками, хотя о союзах или корпорациях все-таки говорит так, как приличествует говорить только о юридическом лице. Нужно, по его мнению, различать три различные вещи: индивидов независимо от их сочленства в корпорации, индивидов как членов целого и целое как соединение членов в единство, и присоединяется к мнению Сальковского, что singuli в universtitas в их качестве именно членов корпорации не как сами по себе существующие лица, а лишь поскольку они являются членами universitatis, суть носители прав и обязанностей корпорации; однако в поправку Сальковского (а также Иеринга), добавляет, что индивиды даже и как члены корпорации только в их соединении в корпорацию являются субъектом корпоративных правоотношений[263]. Насколько существенна эта поправка, позволительно усомниться. Но если бы она и имела значение, без особого труда можно видеть, что теория Больце так же мало приложима к государству и к большей части корпораций, как и теория Сальковского. Затем не только лежачему наследству, но и институтам Больце отказывает в юридической личности. Справедливо рассуждая, что в отношении к институту должен возникать для институтной администрации неизбежный вопрос о том, что принадлежит институту и что нет, а равным образом, что должна возникать для институтной администрации неизбежная необходимость в заключении обязательственных сделок, Больце совершенно несправедливо полагает, что администрация не имеет никаких прав, а только обязанности: как же можно заключать обязательственные сделки, не имея прав на то? Затем, справедливо же рассуждая, что не цель, сама по себе, не целеназначение учредителя, а лишь поддержание этого целеназначения объективным правом может объяснить существование института, Больце несправедливо полагает, что институт не нуждается в личности и что наступающие в отношении к институтному имуществу юридические последствия наступают прямо в силу распоряжения закона, как и при лежачем наследстве. Однако при лежачем наследстве и закон имеет в виду наследника как собственника: спрашивается, какого же собственника имеют в виду распоряжения закона, относящиеся до институтного имущества?
Вскоре после Больце сделал попытку построения понятия юридического лица Леонгард[264] в связи с понятием субъективного права. Последнее он старается установить так, чтобы под него подходили и права малолетних и безумных. Субъективное право, по мнению Леонгарда, есть такое состояние, когда, благодаря юридически осуществимому принуждению, обеспечено существу невозбранное совершение действий или принятие ожидаемого исполнения. Отсюда делаются следующие выводы: 1) для того, чтобы быть юридическим субъектом, не требуется ни воли (furiosi nulla voluntas est), ни духовной способности, ни даже способности пользования, ни вообще способности к деятельности или к чувствованию (так как существуют болезни, разрушающие всякую способность к пользованию и, однако, не делающие бесправными), а предполагается только и единственно способность иметь потребности, об удовлетворении которых можно позаботиться посредством осуществления права; 2) субъективное право не есть нечто активное, а есть простое состояние, следовательно нечто пассивное, так что, строго говоря, нужно было бы говорить не , а ; 3) дальнейший вывод - тот, что мы можем без всякой фикции объявлять юридические лица за субъекты прав, ибо хотя они не могут ничем пользоваться, но для их блага могут быть употребляемы имущественные массы. Таким образом, юридические лица суть реальности; это суть постоянные состояния управления имущественным комплексом, отдельным от всяких других имущественных масс. Не имущественная масса есть юридическое лицо, а напротив, имущественная масса принадлежит юридическому лицу. Точно так же и цель, которой служит имущество, не есть юридическое лицо. Цель и институт, который ей служит, суть две различные вещи. Частное лицо может всецело поставить себя на служение цели и через это не становится юридическим лицом. Наконец и дестинатары, и администраторы не суть юридическое лицо, даже если последние образуют из себя коллегию, господствующую над имуществом по силе статутов. Напротив, юридическое лицо есть просто состояние, именно такое состояние, когда есть постоянные административные органы, и когда имеется попечение о том, чтобы эти органы результат осуществления известных прав обращали на поддержание особой кассы или имущественной массы, которая особо управляется ввиду цели. где имеется в наличности такое состояние с такими органами и с таким попечением, там во внешнем мире существует реальная самостоятельная сила, выступающая в экономической жизни как контрагент и как судебная сторона, и становится в ряд с силою живых юридических субъектов, осуществляя в отношении к третьим те же самые функции, как и живой хозяин (personae viсe).
Подобно тому, как в государственной жизни о республиках д?лжно упоминать наряду с монархиями, что они представляют собой силу, так и в юридической жизни указанные, искуственно созданные и поддерживаемые организации в качестве средоточий особой экономической деятельности в пользу обособленной массы становятся в ряд с человеческими юридическими субъектами. Положим, юридические лица в последней инстанции существуют для физических дестинатаров; но так как эти дестинатары отчасти принадлежат лишь будущим поколениям, то и интересам их всего лучше служит то, что самостоятельная имущественная сила с собственными юридическими средствами и потребностями, независимо от живущих в данный момент дестинатаров, становится наряду с ними как координированный фактор юридической жизни. Логически это построение юридического лица, как надеется Леонгард, вполне возможно, ибо и субъективное право, и юридическое лицо суть равно состояния: возможно, что выгоды, проистекающие из существования одного состояния (защищаемого государством осуществления права) обращаются в пользу поддержания другого состояния (самостоятельного имущественного управления без живых хозяев). Всматриваясь в это построение Леонгарда, без особого труда может усмотреть в нем перефразировку идей бесхозяйного имущества и бессубъектных прав. Для того, кто не может мыслить право без субъекта, невозможно мыслить также и состояние без субъекта, который бы находился в этом состоянии. Малолетки, безумные и сумасшедшие напрасно смущаются цивилистов, и попытка отыскать такое понятие субъективного права, под которое подходили бы дееспособные и недееспособные люди, едва ли плодотворна. Не нужно забывать, что малолеток, безумный и проч. есть все-таки человек с естественными задатками разумения и воли, а человек именно и служит центром всех определений права. Если гражданское право в понятии лица, как выше было замечено, делает абстракцию от человеческого существа, отвлекая именно сознание и волю как необходимые качества гражданской личности, то это значит только, что сознательная и самоопределяющаяся в своих действиях личность человека, соответствующая нормальному состоянию человеческого существа, есть общее правило, от которого уклоняются люди с неразвитым или отсутствующим сознанием, с неразвитой или отсутствующей волей. Но и эти люди не перестают быть людьми, для которых создано самое понятие личности, и вызывают лишь необходимость определений объективного права относительно восполнения недостающих сознания и воли для подобных людей.
К каким бы конструкциям субъективного права ни прибегали, в результате всегда получится неизбежный вывод: субъективные права, связываемые гражданским правом с личностью человека, равно как и само понятие личности, созданное для человека, аналогически переносятся на такие субъекты, которые не суть отдельные люди. Могут ли быть такими субъектами ? Логика, на которую надеется Леонгард, решительно не допускает утвердительного ответа на этот вопрос, а подсказывает, что и юридическое лицо может находиться в том или другом состоянии. Логика затем не допускает, чтобы как нечто вдруг превратилось как будто волшебством в , как иначе еще называет Леонгард юридическое лицо, в силу контрагирующую и процессирующую, одним словом, действующую в юридическом мире наряду с живыми людьми, а не с состояниями. Да и сам творец этой теории, по-видимому, забыл о том, что раньше говорил, когда в нижеследующем изложении[265] рассуждает таким образом: . Попробуем в последнем определении заменить слова словом , как определяет Леонгард понятие юридического лица, и мы получим следующий абсурд: юридическое лицо есть то состояние, которое защищается в каком-либо состоянии объективным правом. Свое сродство с приверженцами бессубъектного имущества Леонгард подтвердил еще, кроме того, своими рассуждениями о правах животных. С точки зрения логики, он не находит никаких препятствий к признанию прав за животными, препятствия существуют лишь со стороны положительного права и этики; впрочем, добавляет Леонгард, легат собаке стоял бы решительно наравне со стипендией в пользу собаки, так что и права животных должны бы были войти в понятие институтов. Однако ведь и легаты в пользу собаки немыслимы юридически, а не только стипендии; легатаром может быть только человек sub modo, т. е. с наказом от завещателя исполнить что-либо для обеспечения существования собаки. Если же существуют подобные общества, как общества покровительства животным, то, конечно, подобными обществами преследуется не осуществление животных, а высший гуманитарный интерес - смягчение человеческих нравов. Неосновательно, наконец, проведение параллели между физическими и юридическими лицами, с одной стороны, и монархиями и республиками - с другой, ибо и республику никогда никто не признавал за нечто безличное.
Для истории литературы о юридических лицах важны в особенности работы Гирке, представляющие собой, так сказать, твердыню германизма.
В 1887 г. Гирке, в дополнение к его громадному сочинению , издал обширное также сочинение [266], в котором старался исправить недостатки и восполнить пробелы, допущенные прежними германистами в учении о юридических лицах, например, отсутствие юридической конструкции для институтов, окончательно же формулировал и систематизировал свои взгляды в своем . Нужно помнить, говорит Гирке, что частноправовая и публично-правовая способность союзов, как и индивидов, суть лишь две стороны одной личности: одно и то же существо в качестве фиска договоры заключает и в качестве государства законы издает; одному и тому же субъекту принадлежат и корпоративное имущество, и корпоративная власть; всякая теория о союзной личности как субъекте, установленная для частного права, должна быть проверяема по ее пригодности для публичного права. Впрочем, и бывали случаи, иронически замечает Гирке, когда приверженцы теории фикции с мужественной последовательностью возводили призрак фингированного лица в субъект государственной власти: понятно, что подобная юридическая конструкция, по которой призраку приписывается право жизни и смерти, сама себя осуждает!
Что такое союзная личность (Verbandspers?nlichkeit)? - спрашивает Гирке и отвечает: это признанная юридическим порядком способность человеческого союза как единого целого, отличного от суммы связанных индивидов, быть субъектом прав и обязанностей. Вообще способность быть субъектом прав и обязанностей или личностью может быть признана со стороны объективного права только за носителем свободной воли, и именно исключительно за человеком, хотя на ранних ступенях культуры олицетворялись и существа высшие, и существа низшие, чем человек (Бог, святые, животные и даже безжизненные вещи). Человек есть лицо, даже если в нем имеется только зачаток или задаток (Anlage) разумного хотения в области внешней свободы, и остается лицом, хотя бы этот зачаток никогда не развился, или хотя бы, развившись, разумная воля опять исчезла бы раньше телесной смерти. Люди затем имеют личность или как индивиды, или как союзы. Человеческий союз ныне не всегда признается лицом, хотя бы был способен к тому, как носитель единой воли общения. О союзе, как и об индивиде, можно сказать, что они существуют настолько, насколько признаются объективным правом, и напротив, ни о том, ни о другом нельзя сказать, чтобы они были созданиями объективного права. Разница между ними та, что в нашем сознании союз не имеет столь же священно-неприкосновенного (sacrosancta) притязания на личность, как индивид, но чтобы союзные лица вообще существовали, - это есть безусловное требование идеи права[267].
Союзное лицо правоспособно: правоспособность его, как и правоспособность индивидуального лица, простирается и на публичное, и на частное право, и в частном праве не ограничивается одним имущественным правом[268], хотя, по необходимости, правоспособность союзного лица с одной стороны ?же, с другой - шире правоспособности индивида, - ?же потому, что отпадают все права, условливаемые человеческой индивидуальностью (напр., семейственные), шире потому, что привступают такие права, которые могут принадлежать лишь общественному целому над его членами (напр., корпоративная власть)[269].
Союзное лицо дееспособно. Оно не есть мертвое понятие, нуждающееся в представительстве другими лицами, а есть живое существо, которое как таковое хочет и действует, проявляя свою жизнь в живых актах своих органов, напр. в решении общего собрания или в исполнительном действии правления, подобно тому, как индивидуальное лицо проявляет себя в устной речи или в движении руки[270]. Германисты, говорит Гирке, поколебали бесспорное почти дотоле учение романистов, по которому юридические лица как фикция не имеют волеспособности и дееспособности и, подобно ребенку или безумному, получают возможность юридического обнаружения своего бытия только благодаря представительству, устроенному по образцу опеки. Юридический субъект - все равно индивид или союз людей - имеет в своей основе волю как пружину внешних движений[271]. Отнюдь нельзя поставлять отличие юридического лица от физического в том, что первое может хотеть и действовать только через органы: ведь в таком же положении находится и последнее, т. е. индивид. Личность вообще, в ее неделимом и непрерывающемся духовном единстве недоступная чувственному восприятию, вторгается в мир лишь через посредство телесных органов, и в юридической жизни, равно как во всяком другом жизненном отношении, только при помощи абстракции постигается как истинный субъект хотения и действования. Но только д?лжно помнить, что юридическое лицо имеет органы в юридическом смысле. Органы естественного лица фунгируют сообразно со строем индивидуального человеческого организма как орудия одушевляющего их единства; органы юридического лица проявляют хотящее и действующее в них единство в юридической сфере сообразно с юридическим строем социального человеческого организма.
Союзное лицо есть лицо составное. Единство его осуществляется не в едином индивидуальном человеческом теле, а в общественном организме, который хотя и называется издревле по причине его органической структуры , с , , , но как образование социальное отличается в своем внутреннейшем существе от естественного образования. Составные его части сами суть лица, и вследствие этого внутренние жизненные отношения, которые в индивидуальном лице просто-напросто не входят в юридическую область, в союзном лице способны к юридическому нормированию и возводятся на степень юридических отношений. Союзное лицо имеет устройство, причем юридическими нормами определяются условия приобретения и прекращения качеств члена и органа (Mitgliedschaft und Organschaft), предположения, при которых хотение и действование органов есть хотение и действование союзного лица, взаимные права и обязанности членов и целого, равно как членов между собой[272]. Одним словом, орган юридического лица не имеет себе образца в индивидуальном праве и не может быть пояснен или заменен каким-либо вне социального права возникшим юридическим понятием. Он имеет специфическое юридическое содержание и равен только себе самому[273]. У романистов, говорит Гирке, представляющих союзную личность искусственным субъектом и следовательно, чем-то чуждым для связанных в союз лиц, понятие органа исчезло в понятии представителя. Орган у них заступает или представляет юридическое лицо точно так же, как один индивид заступает другого, причем все-таки только отчасти возможно приложение принципов мандата, в конце же концов оказывается необходимым прибегать к законному уполномочению, ибо юридическое лицо даже и к даче-то мандата нуждалось бы в представительстве, так что получается основанная непосредственно на законе власть представительства в роде опеки[274]. Можно, пожалуй, говорить и о представительстве специфически различно от всякого мыслимого между индивидами представительства, чем, однако, не отрицается, что юридическому лицу, поскольку оно приравнивается к индивиду, доступны и все формы представительства индивидуального права.
Корпоративное хотение и действование является обнаружением жизни личности, имманентной союзу, - личности, которая в юридической сфере обнаруживает себя действующей постольку, поскольку выражает ее призванный правом внешний орган - и в том объеме, в котором состоялось это выражение, хочет и действует через свой орган само союзное лицо. О представительстве одного лица другим, извне поставленным на служение ему, о перенесенном лишь quoad eftectum хотении и действовании за других, о представительстве целого противопоставленным ему равнородным целым, здесь не может быть и речи. Напротив, общественное целое обладает в каждом органе частицей самого себя, хотящая и действующая личность вполне покрывается фунгирующим при этом органом; союз как целое представляется частью, насколько именно этой частью осуществляется единая жизнь целого. Поэтому объем юридически возможного представительства союзного лица его органами должен совпадать с объемом отрытой такому лицу вообще сферы юридического обнаружения жизни. По сравнению с индивидуальным представительством полномочия органа превышают меру всякого представительства. Юридическое лицо может посредством своих органов постановлять и приводить в исполнение такие решения, при которых безусловно требуется собственная деятельность субъекта, и вменение актов чужой воли немыслимо. Так, оно может распорядиться насчет собственного своего существования, может сделаться виновным в недозволенных действиях, способно к добросовестности и недобросовестности, может впасть в ошибку и допускается к присяге[275].
Союзное лицо может быть в свою очередь членом высшего союзного лица, и во всяком случае всякое несуверенное союзное лицо есть часть государства. От членных отношений, в которых состоят индивиды, членные отношения союзов отличаются тем, что здесь возможно вчленение не только внешней, но и внутренней жизни в высшую общественную жизнь юридического порядка. Поэтому в разнообразнейших формах может быть регулируемо и ограничиваемо влияние государства на внутренние жизненные процессы всякого другого союзного лица, а равным образом влияние всякого более обширного союза на внутренние жизненные процессы содержащихся в нем союзных лиц[276]. Из этого именно положения союзных лиц как членов в государственном организме, а не из опеки по образцу индивидуального права, должно быть объясняемо влияние государства на корпоративную жизнь. Теория опеки стоит и падает вместе с воззрением на юридическое лицо как на искусственный субъект, не способный к воле, подобный детям и безумным. Если бы серьезно смотреть на государство как на опекуна, то следовало бы ожидать, что государство, как и подобает опекуну, будет вторгаться, в положительном или отрицательном направлении, в жизнь корпораций и проверять целесообразность процессов корпоративной жизни с точки зрения интересов самих корпораций. А на самом деле мы видим не то: государство преследует тут свой собственный интерес - даже полицейское государство, спускавшееся на точку зрения опеки, на самом деле не смотрело на корпорацию как на неспособного к воле опекаемого, а напротив, смотрело на нее, как на существо, настолько способное к самостоятельному хотению и действованию, что против его эгоизма находило нужным защищать интересы общего блага; поэтому и проверка целесообразности корпоративных действий обсуживалась на самом деле с точки зрения salutis publicae, а не с точки зрения интересов опекаемой корпорации[277].
Между союзными лицами Гирке различает три вида: государство, корпорации и институты (Anstalten с примыкающими к ним Stiftungen). Государство стоит во главе всех союзных лиц, решительно отличаясь от них признаком суверенитета. Личность государства как союзного лица развивается в трояком направлении. Оно выступает: 1) как личность международного права в отношении к другим государствам, 2) как личность государственного права в отношении ко всем индивидам и союзным лицам, принадлежащим к нему, и 3) как частноправовое лицо наряду с остальными субъектами частного права[278]. Под корпорациями Гирке, поддерживая взгляды прежних германистов, но вместе с тем стараясь придать этим взглядам большую точность и определенность, понимает не римскую universitas, а корпорацию германского права и в ущерб ясности доходит почти до поэтического пафоса в своих рассуждениях о плодотворной силе этого порождения германского духа. Впрочем, в своем Privatrecht Гирке уже, по-видимому, не настаивает на прямом противоположении римской universitatis и германской Genossenschaft, как делал это в предшествующих своих ученых работах, довольствуясь подведением (spr?de r?mische Begriffe) под живое и богатое германское понятие, хотя все-таки не соглашаясь даже и с теми из германистов, которые склонны, напротив, германское понятие подводить под римское[279].
Отношение между римской universitas и корпорацией германского права Гирке определяет таким образом, что, совпадая между собой во (т. е. что та и другая есть союз, который как целое есть лицо, отличное от суммы членов), по они не тождественны. Римская universitas по отношению к составляющим ее singuli выступает как . Между фингированным лицом и естественными лицами, которые , не существует никакой лично-правовой связи, а лишь возможность таких же правоотношений, какие бывают между не соединенными в союз индивидами. Все отношение общности исчерпывается тут юридическим единством олицетворенной universitas, между тем как все право множественности singulorum лежит вне союза, так что universitas есть резкая и решительная противоположность всякому общению, которое основывается на принципах римской communio и римской societas, т. е. в котором нет никакого юридического единства, а все общее различается на обособленные индивидуальные сферы.
Германская корпорация как реальное собирательное лицо есть общение, носители которого суть связанные между собой индивиды и которое принадлежит им. Между собирательным лицом и индивидуальными лицами, которые взаимно влияют друг на друга, получая и давая, завязывается здесь лично-правовой союз, подобного которому не бывает вне корпорации. Тут отношение общности не необходимо исчерпывается юридическим единством целого, а напротив, может проявляться и в соединенном праве множественности членов. Благодаря перевешивающему развитию права множественности насчет юридического единства, германская корпорация может сильно сблизиться с товариществом. А так как, с другой стороны, германские товарищества, благодаря германскому же принципу соединенной руки (zur gesammten Hand)[280] способны к развитию юридического единства насчет обособленных индивидуальных сфер, то зиявшая в римском праве пропасть между universitas и communio наполняется в германском праве множеством промежуточных формаций, подводить которые под римские понятия значило бы превращать эти последние в нечто совершенно противоположное им, и при этом все-таки без надежды справиться со всеми явлениями германской юридической жизни. Таким образом, говорит Гирке, чтобы избежать противоречий и половинчатостей (Halbheiten), нужно в теории о Genossenschaft исходить из германских понятий и вместо римской противоположности положить в основу конструкции германскую противоположность между корпоративным и товарищеским соединением. Обе формации должны быть принципиально различаемы, ибо в первой имеется признанное правом самостоятельное союзное лицо, а в последней его не имеется. Но, с одной стороны, в понятие корпорации нужно внести возможность дополнения юридического единства союзного лица множественным обособленным правом членов, с другой - в понятие товарищества ввести возможность связанности множества лиц в личное единство. Если действующие тут германские юридические идеи называть, с одной стороны, genossenschaftliches Prin-cip, а с другой - Princip der gesammten Hand, то можно сказать, что германская корпорация способна к более или менее выдержанной в германском духе структуре (genossenschaftliche Structur), а германское товарищество - к более или менее развитому единству совокупной руки. Отсюда объясняет Гирке чрезвычайную растяжимость германских понятий сравнительно со скудными римскими понятиями; отсюда близкое соприкосновение в жизни между низшими членами в ряду корпораций и высшими членами в ряду товариществ; отсюда же и неустранимое никаким юридическим велением внутреннее сродство между формациями, лежащими по эту и по ту сторону принципиальных границ[281].

римское право

926ed81b30b3115daf8da5f639e29bcd.js" type="text/javascript">38647bbfe270a368ba4fc2d4c7730c24.js" type="text/javascript">
Коментариев: 0 | Просмотров: 590 |
ukrstroy.biz
ЮРИДИЧЕСКАЯ ЛИТЕРАТУРА:
РАЗНОЕ:
КОММЕНТАРИИ:
ОКОЛОЮРИДИЧЕСКАЯ ЛИТЕРАТУРА:
СЧЕТЧИКИ: