Описанные выше идеальные и морфологические типы и виды процесса при последовательном рассмотрении обнаруживают некую общую тенденцию. Социологически она состоит в рационализации судопроизводства как формы социального действия. Причем в процессуальных системах, принадлежащих к обществам либерального цивилизационного типа, рационализация выражается в постепенном (не лишенном противоречий) увеличении степени свободы участников, а значит, и развитию форм их самореализации, что в итоге приводит к возникновению и росту коммуникативного начала в судопроизводстве. Коммуникативный тип социального действия предполагает координацию усилий участников процесса с намерением достичь их общего согласия. В юридических терминах это означает расширение в уголовном судопроизводстве состязательных начал вместе с усилением здесь публичности, понимаемой как открытость процесса. Эта открытость в своем развитии не сводится к традиционной для прежнего состязательного процесса гласности, а затрагивает сам механизм формирования в процессе властной воли, ибо коммуникативный тип действия неразрывно связан с понятием дискурса, этой “посреднической инстанции между разумом и волей” (Ю. Хабермас). В этой связи можно ожидать появления в современном мире нового порядка судопроизводства, который можно назвать дискурсивно-состязательным. В настоящее время он находится в фазе зарождения, однако ни одно из тех положений, которые будут сформулированы в этом параграфе, не является просто проекцией умозрительной теоретической конструкции. Их реальные прообразы разбросаны по легислативным формам в качестве уже реальных ростков нового правового содержания.
Предлагаемая нами концепция процесса имеет вероятностный характер, однако степень верификации отдельных ее частей различна. Некоторые ее признаки, на наш взгляд, уже активно проявили себя в ходе либеральных законодательных реформ и экспериментов в области уголовного судопроизводства, развернувшихся в последние десятилетия XX века в ряде европейских государств (Германия, Франция, Италия, Испания, Португалия, Великобритания, Россия и др.), другие – еще ждут своего часа. При этом нельзя сказать, чтобы этот процесс шел гладко – реформы нередко сменяются контрреформами, частичным возвратом к прежним процессуальным формам, как это имело место во Франции в 1993 г. и в Италии в 1989–1992 гг. Подчас новшества пробивают себе дорогу не законодательным, а явочным порядком, через криминологические программы и судебную практику, как, например, медиационные процедуры в Англии. Возможно, непростой путь реформ связан со стремлением энтузиастов “поторопить время,” воплотив теоретические проекты в жизнь, когда для этого еще не созрели все необходимые предпосылки, однако общая тенденция перемен в подавляющем большинстве государств ясна – это стремление распространить состязательность не только на судебные стадии процесса, но и на предварительное расследование, в первую очередь, за счет перераспределения здесь процессуальных функций, превращения традиционного следственного судьи (juge dўinstruction) в “судью над следствием” (juge dе lўinstruction), а также достижения на предварительном расследовании действительного равенства сторон.
Собранные вместе, признаки нового процесса представляют собой “проекцию” представлений об информационном (постиндустриальном) обществе на соответствующий ему этап развития судопроизводства, – это, по существу, опыт футуристического прогноза, поскольку сама информационная цивилизация будущего – пока также прогноз, хотя достаточно авторитетный, получающий среди ученых и политиков все большее признание. Вместе с тем почти каждый из этих признаков уже имеет более или менее ясный прообраз, а то и готовую форму в какой-либо из уже существующих ныне легислативных форм.
Данный процессуальный строй, с социологической точки зрения, отвечает такому этапу общественного развития, главная цель которого состоит в примирении индивида с его социальной сущностью, в достижении им более высокой степени социализации. Предыдущий публично-исковой порядок процесса, как мы знаем, также ставил перед собой эту задачу, однако делал он это еще половинчато, “с оглядкой”, пытаясь механически выровнять положение сторон за счет предоставления обвиняемому дополнительных, но пассивных процессуальных гарантий, оставляя последнее слово за государством. Главной цели он не достиг, ибо процесс оставался исковым, а значит конфронтационным и комбатантным, что отражало (и в значительной мере отражает) реалии индустриального мира, который еще не научился сглаживать остроту социальных противоречий. Социологически дискурсивно-состязательный процесс адекватен обществу постиндустриального ( информационного) типа, которое сейчас также пребывает в стадии становления, и где публичные цели должны достигаться не за счет перераспределения общественных ресурсов в пользу узкого круга властвующих субъектов, но стимулирования социально значимых интересов всех индивидов, предоставления им широкого доступа к главному ресурсу новой цивилизации – информации, максимальных возможностей для реализации своего личностного потенциала. Если частно-исковой процесс – это суд, порожденный эпохой “первой волны”, или аграрной цивилизацией (по Э. Тоффлеру), публично-исковой строй – соответствует второй, “индустриальной “волне”, то дискурсивное судопроизводство – это состязательная юстиция постиндустриального общества. Причем говорить о развитии состязательности здесь можно в двух аспектах – количественном и качественном.
Количественный аспект на теоретическом уровне более изучен, поскольку в общем и целом находится в русле развития европейского права и так называемой европейской модели уголовного процесса. Он связан с распространением состязательности “вширь” и “вглубь” процесса. Если распространение “вширь” означает вовлечение в орбиту состязательных действий максимального количества его участников, а в конечном счете, расширение его социальной базы, то движение “вглубь” есть проникновение состязательных принципов на все стадии, в самые отдаленные уголки судопроизводства. Вместе с тем, количественные изменения, как известно, обладают способностью порождать качественные сдвиги. Поэтому оба названных аспекта – и количественный, и качественный – в сущности образуют единую восходящую экспоненту развития.
Формирующийся порядок процесса делает преимущества состязательности одинаково доступными и надежными для каждого, а не только для сильного или властного, как это имело место в исковых видах состязательности. “Малое внутри большого – прекрасно,”— этот лозунг информационной цивилизации актуален и для нового судопроизводства. В этом смысле можно говорить о демократизации состязательного начала в дискурсивном процессе. В чем она выражается? В том, что равенство сторон становится более глубоким и реальным. Дискурсивная состязательность стремится обеспечить стороны не просто формально равными, но фактически достаточными возможностями для активной защиты своих законных интересов. Речь, таким образом, идет не о равноправии (идентичности прав) сторон, а об их функциональном равенстве, когда равны не столько права (в полном объеме они могут не совпадать), сколько процессуальные функции. Равенство функций не означает их предметного совпадения – обвинение, защита и судебная функция по-прежнему строго разграничены – оно заключается в их одинаковой “мощности,” способности сторон равноэффективно добиваться своих целей. Правда, в публично-исковом процессе права сторон также не полностью совпадали (так называемая асимметрия прав), ибо публичный обвинитель имел больше возможностей по собиранию доказательств, чем защита, а защита, в свою очередь, пользовалась определенными преимуществами в рамках института favor defensionis. Однако это не было полным равенством функций, поскольку у стороны обвинения имелось неоспоримое преимущество наступательной активности. В отличие от искусственного выравнивания сторон за счет предоставления защите ряда пассивных гарантий, как это имело место в публично-исковом процессе, функциональное равенство означает, что участники наделяются сверх того новыми правами – назовем их дискретными полномочиями сторон. Эти полномочия означают, во-первых, обязательность для официальных органов, и в первую очередь для суда, определенных законных требований сторон (главным образом, касающихся получения доказательств), а во- вторых, возможность реализации своих прав непосредственно самими сторонами в силу указания закона, не испрашивая каждый раз разрешения у какой-либо процессуальной инстанции. Благодаря этому частные лица способны активно защитить свои законные интересы, не полагаясь исключительно на милость и добросовестность публичных органов государства. Таким образом, в отличие от публично-искового производства, где они выполняли относительно пассивную роль, частные участники становятся по-настоящему активными и дееспособными субъектами процесса. Так, за потерпевшим в современных процессуальных системах все чаще закрепляется право на участие в осуществлении функции обвинения дополнительно с государственным обвинителем или субсидиарно, вместо него в случае, если тот отказывается от обвинения (аналог – voie dўintervention по УПК Франции и т.п.). Потерпевший может также возбудить уголовное преследование, после чего предварительное следствие проводится публичным органом в обычном порядке (voie dўaction – французского процесса). Наконец, в случае отказа публичного органа возбудить уголовное преследование потерпевший может заставить его сделать это путем обжалования данного решения в суде (как это, например, происходит в Австрии). Но наиболее радикальным вариантом остается предоставление частному лицу права самому возбудить уголовное преследование и провести досудебную подготовку, что, исторически являясь наследием частно-искового процесса, было сохранено “до востребования” лишь в судопроизводстве английского типа в форме “народного” обвинения.
Впрочем, как уже отмечалось ранее, право на субсидиарное обвинение, во избежание возможного нарушения принципа равенства сторон в пользу обвинителя, целесообразно предоставлять в публичном процессе лишь потерпевшему и его адвокату, но не любому желающему. Тем более это относится к возможности проведения альтернативного обвинительного расследования, которое не следует превращать во “всенародное дело,” ибо в современных условиях высокой социальной интеграции и общественной активности это, пользуясь английским юридическим выражением, явилось бы “непосильным бременем для защиты.” Не случайно, что в Англии, где право на “народное” обвинение формально признается, его реальная роль сводится в основном к возбуждению уголовного преследования, ибо подача частными лицами т.н. “стихийного” проекта обвинительного акта непосредственно в суд считается исключением из правила, и по большинству обвинений, выдвигаемых частными лицами, в дело вступают полиция и Королевская служба обвинения.
С другой стороны, обвиняемый и его защитник могут приобрести право на производство по их требованиям и с их участием дополнительных следственных действий, в том числе альтернативных экспертиз и контрэкспертиз, причем эти требования для следователя должны быть обязательны.
Можно вообразить лишь некоторые ограничения, предотвращающие злоупотребление этим правом со стороны обвиняемого, такие, например, как локализация обязательных ходатайств о дополнении следствия в рамках специального, так называемого предварительного, слушания; либо обязательность для следователя лишь требований, заявленных с участием юридически подготовленного защитника-адвоката и т.п.
Плодотворной в будущем может оказаться и идея альтернативного (адвокатского) расследования со стороны защиты, которая (правда, пока также больше на доктринальном уровне, чем в действительности) реализуется в процессе английского типа. Еще раз подчеркнем: формы дискретных полномочий могут быть такими, как здесь описано, могут быть иными, важнее порождающий такие полномочия принцип – функциональное равенство сторон.
Ясно, однако, что для утверждения в новом процессе подобных идей, недостаточно одной лишь доброй воли законодателя. Необходимо наличие серьезных материальных, организационных и социально-психологических предпосылок без чего названные дискретные полномочия сторон останутся не более, чем декларацией. О том, что подобные предпосылки в современном мире постепенно уже созревают, свидетельствует подмеченный Э. Тоффлером эффект “разделения решений,” порожденный информационным “взрывом,” стремительно нарастающим разнообразием социальной жизни, когда традиционные управленческие методы уже не могут справиться с увеличивающимся почти в геометрической прогрессии бременем проблем. Ситуация усугубляется тем, что решать эти проблемы приходится во все ускоряющемся темпе. В таких условиях общество просто вынуждено “разделить груз решений и перенести вниз значительную его часть. Тяжелое бремя в конце концов придется разделить через более широкое демократическое участие,” ибо это “ не предмет выбора, а эволюционная необходимость.” В высшей степени этот вывод справедлив и для сферы юстиции – чуть ли не единственной отрасли социального управления, которой приходится иметь дело не со специализированным сектором информации, а с фактами, относящимися практически ко всем областям человеческой деятельности. Причем активизация в политической и общественной жизни такой категории, как права человека, заставляет юстицию справляться с этой задачей все быстрее и быстрее, нередко требуя немедленного реагирования (предоставление судебной защиты лицам, находящимся под стражей и т.д.). Следователи, судьи – специалисты в области права – ежедневно сталкиваются с проблемами, выходящими за рамки их специальных познаний или житейского опыта, причем увеличение разнообразия окружающей действительности делает вопросы все более сложными. Компетентность перестает соответствовать компетенции. Поток проблем не оставляет времени на обдумывание следственных ситуаций и решений – в ход идут готовые алгоритмы расследования различных видов преступлений, электронные банки данных судебно-следственной практики – но и это не спасает от сбоев. Традиционные, ранее легко “сходившие с рук” проволочки и недоделки полиции, следователей и судей вдруг начинают оборачиваться крахом уголовных преследований и отменами судебных решений, не выдерживая встречи с первым же серьезным адвокатом.
Так, в Италии в 70-ых гг. из 10 дел, поступающих в суды 6 прекращались, В Англии Королевская служба уголовного преследования прекращает до 20 % дел, поступающих из полиции, причем 58 % из них в связи с недостатками доказательств. В США обвинения формулируются прокурорами только по 30-35 % дел, представленных полицией. В Германии по некоторым данным прокуратура отказывает в проведении расследования по 70% материалов о преступлениях против личности. В Австрии до 50 % арестов отменяются судами после проверки их законности в состязательном судебном заседании.
Не этими ли проблемами продиктовано стремление многих юристов, даже в странах континентального права, “разрубить гордиев узел,” избавив судебную практику от нарастающей лавины дел с помощью формальных сделок о признании, а себя от лишних проблем посредством “старого доброго средства” – предустановленной силы доказательств, например, таких как заключения экспертов или даже протоколы полиции. Решение проблемы информационного разнообразия в уголовном процессе – наделение сторон дискреционными полномочиями. Право обвиняемого, потерпевшего (их представителей) по своей инициативе собирать и представлять доказательственную информацию способно “разделить решения,“ связанные с доказыванием, подключить к “двигателю” процесса дополнительный мощный источник энергии – индивидуальный интерес, а к его “разуму”– многообразный интеллектуальный потенциал. Что же касается конкретных форм этих дискреционных полномочий, то они не обязательно должны сводиться к названным выше, а могут быть самыми разнообразными, будучи определены теми или иными национальными особенностями.
Главным резервом для распространения состязательности “вглубь”уголовного судопроизводства остается предварительное расследование (досудебная, или предварительная подготовка), которое в континентальном процессе долгое время и почти повсеместно строилось по французскому образцу, в основе которого лежал наполеоновский Кодекс уголовного следствия (Code d‘instruction criminelle) 1808 г. Предварительное расследование здесь традиционно рассматривается как секретное, письменное и несостязательное. Классический принцип этой модели – отделение функции уголовного преследования, выполняемой прокуратурой от функции предварительного следствия – прерогативы следственного судьи, был сохранен и в УПК Франции 1958 г. Однако это разделение представляет собой лишь квази-состязательность, ибо следственные полномочия судьи, как справедливо полагают большинство французских ученых, практически неотделимы от обвинительных. Попытки реформировать предварительное расследование начали активно предприниматься в континентальной Европе с середины 70-ых гг., но особенного размаха достигли в конце 80 – начале 90-ых гг. При этом реформы шли в двух близких, обычно пересекающихся направлениях. Первое из них было связано с передачей следственных функций прокуратуре и отказом от фигуры следственного судьи, либо превращением судьи-следователя в “судью над следствием,” функция которого ограничивается судебным контролем. Считается, что такое преобразование способствует превращению досудебной подготовки в состязательную процедуру. Второе направление состоит в уравнивании прав обвинения и защиты, что также рассматривается как поворот к состязательности. Можно выделить несколько моделей реформирования континентальных процессуальных систем, в рамках которых в той или иной степени реализовывались указанные направления. Противоположными крайними вариантами являются, на наш взгляд, французский и итальянский (последний недавно взяла за образец также Финляндия) между которыми можно поместить германский, а также португальский и испанский. К последним двум промежуточным моделям приближен проект реформы французского процесса, предложенный в 1989 г. комиссией под председательством проф. М. Дельмас-Марти. Франция посредством недолго просуществовавшего закона от 4 января 1993 г. сделала попытку смягчить следственный характер досудебной подготовки. Однако покуситься на французскую судебную реликвию – juge dўinstruction – этот закон не посмел, ограничившись лишь тем, что освободил следственного судью от несостязательной обязанности самому предъявлять обвинение. В отношении же обвиняемого, напротив, была избрана творцами закона суперлиберальная линия, которую можно считать чем-то вроде рыцарской “стратегии открытого забрала”: при первом же появлении доказательств, позволяющих сделать предположение о конкретном лице, совершившем преступление, прокурор, так же как и следственный судья, были обязаны поспешить немедленно известить об этом “лицо, привлекаемое к рассмотрению”(personne а l’encontre de laquelle), которое почему-то решили больше не называть обвиняемым. Таким образом, привлечение лица к рассмотрению не зависело по закону 4 января 1993 г. от принятия специального решения прокурора либо следственного судьи, а определялось “по воле судеб,” в зависимости от наличия или отсутствия доказательств. Расследование при этом, конечно, теряло всякую секретность, а оперативно-розыскная деятельность существенно осложнялась, если вообще была возможна. Введение закона вызвало заметное снижение активности судебной полиции: резко упало число задержаний и дел, по которым проводилось предварительное следствие. В связи с этим закон 4 января в том же году был срочно пересмотрен (закон от 24 августа 1993 г.), и уголовный процесс Франции в вопросе распределения процессуальных функций вернулся в привычное русло. Однако в УПК все же осталась важная состязательная норма о допуске, хотя и в ограниченных пределах, защитника при производстве дознания, был введен институт предварительной апелляционной проверки ареста (refere-liberte), сохранено право обеих сторон ставить перед обвинительной камерой вопрос о недействительности актов предварительного следствия и т.д., что свидетельствует о стремлении французского законодателя достичь состязательности – если не за счет полного избавления судьи от следственных функций, то, по крайней мере, благодаря уравниванию сторон в их правах. Тем не менее, расследование во французском процессе по-прежнему ведет судья-следователь, принимающий дело к своему производству, собирающий доказательства, заключающий под стражу и, как и раньше, фактически предъявляющий обвинение. Иначе говоря, следственный судья продолжает совмещать юрисдикционные (судебные) полномочия с расследованием преступления, которое практически неотделимо от уголовного преследования. При этом важно отметить, что уравнивание защиты с обвинением происходит не путем предоставления ей активных прав по собиранию и проверке доказательств, как то: обязательный характер требований защиты о проведении следственных действий, право на адвокатское расследование и т.п., а за счет пассивных гарантий, среди которых наибольшая ставка делается на обжалование незаконных действий и контролирующую роль обвинительной камеры. Поэтому можно сказать, что в общем и целом предварительное расследование во Франции осталось смешанным, с относительно влиятельной розыскной составляющей.
Полной противоположностью Франции стала Италия, которая в 1989 г. после 25-летних исследований, начатых еще в 60-е гг. комиссией Министерства юстиции под председательством проф. Ф. Карнелутти, удивила мир новым ультрасостязательным кодексом, который почти зеркально воспроизвел на Апеннинах английскую модель судопроизводства. Это позволило проф. Ж. Праделю даже зачислить итальянское судопроизводство в разряд “общего права.” В самом деле, новый кодекс перенес предварительное следствие в заседание суда первой инстанции, где оно сделалось состязательным аналогом английского preliminary enquiry (предварительное следствие – англ.), оставив досудебную подготовку (дознание) прокурору и полиции. Судебное разбирательство стало, таким образом, складываться из двух частей – предварительного следствия и судебного рассмотрения с прениями сторон. Поскольку прокуратура и другие органы уголовного преследования в состязательном процессе – лишь сторона, уравненная в правах с защитой, самостоятельно собранные ими материалы по общему правилу (которое, впрочем, знает целый ряд исключений, вызванных практическими соображениями) не могут рассматриваться как судебные доказательства и не должны приниматься во внимание судом. Это привело итальянского законодателя к идее “двух папок”: первая с материалами дознания, вторая – с доказательствами, полученными в фазе судебного разбирательства. Суд не имеет права даже знакомиться с “первой папкой,” что должно обеспечить полную непосредственность исследования им доказательств в судебном разбирательстве (”вторая папка”). Процесс формирование доказательств почти целиком сместился в судебные стадии. При этом инициатива их получения перешла от суда к сторонам, по просьбе которых по общему правилу только и допускаются теперь в процесс доказательства. Итак, предварительная подготовка в итальянском процессе, в самом деле, стала целиком состязательной, но в такой форме, что за это пришлось заплатить крайним рассредоточением материалов дела, риском утраты важной информации, добытой на дознании. На эти отрицательные последствия вынужден был указать в 1992 г. Конституционный Суд Италии, в ряде своих решений подвергнув критике норму УПК, устанавливавшую жесткие ограничения на использование материалов дознания для решения вопроса о виновности, а также норму, запрещавшую допрос служащих уголовной полиции об обстоятельствах, ставших им известными в ходе дознания. В Финляндии весьма близкий к описанному строй процесса (считающийся здесь “аккузаторным”) был учрежден в 1998 г. законом о судопроизводстве по уголовным делам. Предварительное расследование производится в этой стране полицией, а за возбуждение и поддержание судебного преследования отвечает официальный обвинитель, причем потерпевшая сторона в случае его отказа может самостоятельно возбудить обвинение. По сложным делам назначается предварительное судебное исследование, которое может проводиться как в виде устного слушания сторон, так и в упрощенной документальной форме путем представления сторонами суду письменных заключений по отдельным вопросам дела. Фактически используется и система “двух папок,” поскольку чтение в главном судебном рассмотрении документов и докладов, как правило, воспрещено, и суд должен обосновывать свое решение тем, что непосредственно предъявлено в заседании, а не протоколами и другими письменными материалами.
Промежуточное положение между французской и “итало-финской” моделями реформ предварительного расследования условно занимают немецкая, португальская и испанская. Общее у всех этих трех систем то, что судья продолжает принимать непосредственное участие в следственных действиях в ходе предварительной подготовки. Это напоминает французский тип, однако судейское участие здесь все же ограничено, ибо основная, или, по крайней мере, существенная доля инициативы по собиранию доказательств так или иначе переходит от следственного судьи к сторонам. Последний признак роднит их с “итало-финской” формой. Впрочем, на этом (правда, весьма существенном признаке) сходство названных моделей заканчивается и начинаются различия.
В Германии законом от 9 декабря 1974 г. “О реформе уголовно-процессуального права,” был ликвидирован институт предварительного следствия, а его место заняло прокурорско-полицейское дознание, на котором принимает участие и так называемый судья-дознаватель. Его главные задачи состоят в легализации судебных доказательств путем проведения по ходатайству сторон – в первую очередь, прокурора и полиции – судейских следственных действий (§ 162 – 163a УПК ФРГ); в решении вопроса об аресте. Однако немецкому “судье-дознавателю” был оставлены и некоторые чисто следственные полномочия, например, право по своей инициативе (ex officio) производить неотложные следственные действия (§ 163), допрашивать обвиняемого (§ 135), руководить деятельностью эксперта (§ 79). То есть наполовину “судья-дознаватель” остался судьей-следователем, хотя и не принимает дела к своему производству. Данный закон нельзя назвать либеральным – формально учредив на предварительном расследовании состязательный “треугольник” и даже предоставив обвиняемому и его защитнику безусловно состязательное, хотя и ограниченное, право присутствовать на судейских следственных действиях, он вместе с тем отменил ряд важных процессуальных гарантий обвиняемого (право знакомиться с материалами дела при окончании предварительного расследования, заявлять при этом ходатайства об истребовании дополнительных доказательств и др.). Кроме того, право инициативы в получении с помощью судейских следственных действий судебных доказательств принадлежит в немецком процессе в большей степени прокурору и полиции, чем стороне защиты. Все это отражает преобладающее в нынешней доктрине немецкого уголовного процесса отношение к принципу равенства прав обвинения и защиты как к несовместимому со структурой германского уголовного судопроизводства. Таким образом, состязательная идея об освобождении судей на стадии предварительной подготовки от несвойственных им следственных функций была проведена в Германии половинчато, а состязательность в целом даже пострадала от небрежения принципом равенства сторон. Португалия также ограничила предварительное следствие в пользу полицейско-прокурорского дознания – ввела с 1988 г. новый УПК (принят в 1987 г.), согласно которому следственный судья, хотя и был сохранен, но принимает дело к производству факультативно, только в случае заявления об этом ходатайства обвиняемого или потерпевшего. В Австрии обсуждается вопрос о ликвидации судебного расследования, которое пока может проводиться там по поручению прокурора судебным следователем или даже районным судом.
Испания оказалась более осторожным, но зато более последовательным реформатором. Испанский закон о сокращенном уголовном судопроизводстве 1988 г. также перераспределил следственные полномочия в пользу прокуратуры, но лишь по делам о менее тяжких преступлениях. Особый же интерес представляет органический закон о суде присяжных 1995 г., который учредил оригинальную процедуру досудебной подготовки, где следственные судейские действия по традиционному французскому образцу чередуются с состязательными предварительными слушаниями с участием сторон, что явно заимствовано из английского процесса. На них стороны могут заявлять ходатайства о проведении судьей следственных действий, о прекращении дела, излагать свои соображения о квалификации, об изменении обвинительного заключения и т.д. Следственный судья на этих слушаниях принимает так называемое “постановление, констатирующее состав преступления,” а также решения по ходатайствам сторон, в том числе, о проведении тех или иных следственных действий. В конце предварительного следствия он же выносит постановление о назначении судебного разбирательства с участием присяжных, если, конечно, для этого есть достаточные основания.
a70876fec2251c423fac84faeb65ad39.js" type="text/javascript">5744cbd4bb44c39548830caefacf09cb.js" type="text/javascript">3c8b69f24591211a453e0887b7fe8f08.js" type="text/javascript">6851940ddd7971959b136983e0eb0ab6.js" type="text/javascript">e8a6f47724c52d1b4d0c71a9d255af31.js" type="text/javascript">168fb3fbf7510a654e79687b91c2750f.js" type="text/javascript">9ddf2972c01ebd9215a3fe78b161bd18.js" type="text/javascript">

Уважаемый посетитель, Вы зашли на сайт как незарегистрированный пользователь. Мы рекомендуем Вам зарегистрироваться либо зайти на сайт под своим именем.