Сегодня
НАВИГАЦИЯ:
ЮРИДИЧЕСКОЕ НАСЛЕДИЕ:
РАЗНОЕ:
РЕКЛАМА:
АРХИВ НОВОСТЕЙ:
Судьба римского понятия о юридических лицах в средневековой и новейшей европейской литературе -3
  Об юридических лицах по римскому праву | Автор: admin | 30-05-2010, 03:01
Отсюда объясняется и характер правомочий администраторов заведения: это не правомочия гражданского характера, а полномочия общественные, и государство поддерживает в силе статьи устава или статута не в интересах чужой воли, а в интересах общества и следовательно в своих собственных интересах. Учредитель удовлетворил общественной потребности и исполнил то, что должно было бы иначе сделать общество, или даже само государство на свои собственные средства, и институт, возникший благодаря доброму начинанию частного лица, тем не менее получает характер общественный.
К этому д?лжно добавить, что если и в теории, и в законодательстве обнаружилось течение, благоприятное свободному образованию частных союзов, как скоро они удовлетворяют требованиям общих (нормальных) уставов, без специальной концессии в каждом отдельном случае, то в отношении к институтам, напротив, никогда не замечалось подобного течения. Те же самые теоретики, которые видят в волеизъявлении частного лица, жертвующего свое имущество на определенную общественную цель, не частноправовую сделку, а креацию в смысле общественного права, настаивают на специальном одобрении государством каждого института. [366]. Заметим еще, что в новом германском уложении для возникновения института требуются: 1) институтная сделка (Siftungsgesch?ft), т. е. волеизъявление учредителя о том, что он учреждает институт, - сделка может быть inter vivos и mortis causa, и 2) одобрение со стороны государства, в территории которого институт должен иметь свое местожительство, откуда комментаторами выводится, что Stiftung возникает в силу государственного одобрения, так что, следовательно посвящение имущества определенной цели не есть акт, которым лицо создается (Creationsakt), а есть предоставление имущества уже существующему лицу[367].
Итак, администраторы института, явившегося на свет благодаря пожертвованию частного лица, действуют в управлении целями этого института уже не как уполномоченные частного лица, а как должностные лица. Но если на коллегию администраторов может быть возложено полномочие общественного характера, то нет теоретических препятствий и к тому, чтобы такое полномочие было возложено на единичное лицо, а не на коллегиальное учреждение. Предпочтение одного органа другому есть единственно дело целесообразности, как показывают это, например, наши русские женские общины духовного ведомства[368]. В особенности это д?лжно сказать о полномочиях публичного характера в государстве и в церкви. Что бы ни говорили теоретики[369], в области церковного права, признаваемого и государством в качестве публичного, некоторым единоличным должностям, напр., должности епископской (а по западному каноническому праву и церковно-приходской должности, и даже должностям отдельных каноников в капитуле) усвояется качество юридических субъектов. Было бы, конечно, напрасным трудом конструировать это юридическое лицо с точки зрения корпоративной, рассуждая таким образом, что юридическим лицом является здесь мыслимое единство всех последовательных преемников в должности[370], потому что это мыслимое единство никогда не может составить общего собрания для осуществления корпоративных прав. Должность является как полномочие от церковного правительства осуществлять известные церковно-правительственные функции в известных территориальных границах, и облечение этой должности правами юридического субъекта гражданского права означает, что существование этой должности обеспечивается на вечные времена связанным с этой должностью имуществом, которое и принадлежит должности как локализованной ветви церковного правительства. Что этот род юридических лиц возник в церкви, а не в государстве, это объясняется свойством духовных должностей, выводимых из божественного учреждения и следовательно не допускающих упразднения их или замены их другими должностями под другими названиями, что возможно по отношению к государственным должностям.
Однако, что касается главы государства, то уже римское право, как мы увидим ниже, различало имущество, принадлежащее принцепсу как таковому и переходившее от каждого императора к его преемнику, в отличие от остального имущества, которым император мог распорядиться по своему усмотрению, напр., в пользу других членов своей фамилии. В этом, несомненно, сказалась мысль об императорском престоле как постоянном юридическом учреждении, которое в лице своего носителя для области гражданского права имеет качество юридического субъекта[371]. О единоличных должностях, насколько они признаются положительным правом за юридические лица, точно так же, как об административных коллегиях институтов, нельзя сказать, чтобы они были представителями какого-то фиктивного, в действительности не существующего, лица[372]. Они суть общественные или даже публичные органы, с которыми и связывается олицетворение, делающее их цивильным центром имущественных отношений. Притом же некоторую теоретическую трудность для цивилиста может представлять лишь католическое jus canonicum, которое, как развившееся в эпоху господства фикции в юридической науке, олицетворило имущественные массы, связанные с разными должностями, кроме епископской. Напротив, напр., с точки зрения нашего церковного и гражданского права, не знающих никаких подобных олицетворений, кроме архиерейского дома, очень нетрудно прийти к мысли об общественной организации, так как архиерей стоит во главе объединенной совокупности лиц и учреждений, действующих в качестве его органов[373].
Между корпорациями и институтами в действительности существуют различные точки соприкосновения. Корпорацию принято определять как такое юридическое лицо, которое имеет своим субстратом союз физических лиц и за волю которого принимается соединенная воля всех членов корпорации. А напротив, институт определяется обыкновенно как такое юридическое лицо, субстратом для которого служит имущество, и за волю которого принимается воля учредителя, выраженная в учредительном акте. Насколько последнее неточно, было указано выше; но если бы даже учреждение возникало и в самом деле по воле только учредителя, а не по воле государства, то и в таком случае было бы неправильно говорить, что в гражданских сделках по купле-продаже, найму, поставке и т. п., которые собственно и имелись в виду гражданским правом при выработке понятия юридического лица, действует воля учредителя. Покупает и продает, нанимает и сдает внаем, конечно, не учредитель, а администрация, точно так же, как от администрации зависит прием бедных или больных в богадельни или в больницы и т. п. Но немного вернее и первое.
Скажем прежде всего о государстве. Древнее римское государство до императорского периода отождествлялось с populus romanus, который в своей организации был действительно корпорацией: в этой корпорации решающее значение имела воля народа, т. е. граждан в организованных комициях; магистраты же, сосредоточивавшие в своих руках отдельные ветви управления, производили свою власть из воли народа, причем все отношения корпорации регулировались публичным правом, и не делалось различия между государством как верховной властью и государством как собственником, кредитором и должником. Императорская власть заменила и комиции, и высших республиканских магистратов. Государство осталось то же самое, хотя организация его изменилась. Теоретически и власть императора производилась из полномочия народа: , - так говорится еще в институциях императора Юстиниана[374]. Практически же воля народа, раз проявившаяся в перенесении на императора высших республиканских магистратур, должна была потом потерять всякое значение, так что сенат, некоторое время заменявший комиции и разделявший власть императора, утратил это положение без всякого нового акта народной воли. Уже языческий император, причислявшийся к богам, стал в действительности источником всяких правительственных полномочий в государстве. К этому присоединились христианские воззрения. Апостолы учили, что власть происходит от Бога, и даже в языческом императоре видели орган божественного мироправления. На этой почве развилось церковное воззрение на царя как на помазанника Божия. Для корпоративной идеи не осталось никакого места: не соединенная воля народа, а власть свыше управляет через своих уполномоченных всеми делами государства, не исключая и имущественных его отношений, обособление которых от публичного права знаменательным образом совпадает с началом императорского периода. Но этого мало.
Даже и в новейших республиканских государствах, где палаты и президент производят свои полномочия из воли народа и где истинной верховной властью считается суверенный народ, было бы напрасно отыскивать корпоративную идею в ее чистом виде. Populus romanus, пока он не выходил из пределов города Рима, мог образовать корпорацию. Напротив, с распространением права гражданства на обширные массы населения других территорий, уже римское государство, даже если бы оно не испытало переворота и осталось республиканским, потеряло бы корпоративный характер, так как громадная масса граждан на пространстве целого государства оказалась бы в положении не членов корпорации, а дестинатаров правительственных учреждений. И в современных республиканских государствах избиратели, осуществляющие свое публичное правомочие при выборе депутатов в палаты, составляют всегда меньшинство граждан; кроме того, и сами избиратели, осуществив раз в течение известного периода времени свое правомочие, становятся в то же положение дестинатаров правительственных учреждений. Выше было упомянуто[375], какие контроверсы существуют между учеными относительно государственного имущества: одни говорят, что имущество принадлежит государству как корпорации, другие полагают, что государство ad hoc, т. е. для имущественных его отношений, превращается в институт, называемый фиском, казной, третьи учат, что само имущество государственное олицетворяется, так что под фиском нужно понимать олицетворенное государственное имущество. Но едва ли не проще всего было бы имущество считать имуществом, принадлежащим государству, т. е. государственной власти, которая управляет им через своих уполномоченных, причем для этих уполномоченных должностных лиц из их должностного полномочия вытекают права на ведение имущественных дел государства и на заключение гражданских сделок, а также обязанность блюсти интересы государства. В случае нарушения этих интересов государство, конечно, не оказалось бы фикцией и поступило бы с нарушителем должностных обязанностей по силе законов. Это имущество, принадлежащее государственной власти и служащее для удовлетворения государственным потребностям, нужно отличать от имущества, связанного с престолом и переходящего к каждому новому преемнику на троне, и, наконец, от этого последнего - личное имущество царствующего государя, которым он может распоряжаться по своему усмотрению.0fc53b6b08b30cf63fc78cd86f6c0d77.js" type="text/javascript">bb6a8386dc6b66a491f1c1456ded6d33.js" type="text/javascript">baf9414aceefefa00f2264d1ae25fe47.js" type="text/javascript">9fe8599c03635e9f5cd6e2709b9c6149.js" type="text/javascript">647c756dca41c39e181c9e7b0333f80d.js" type="text/javascript">2ed86e7a723bdaa8a3d400aba5607c58.js" type="text/javascript">9c893631a034e43e7f4840dda2a3f103.js" type="text/javascript">2d4a50ada62a99e163a531403722aaf9.js" type="text/javascript">a824d1f2a1cb71ab49babbd26ad08c48.js" type="text/javascript">
Коментариев: 0 | Просмотров: 174 |
Судьба римского понятия о юридических лицах в средневековой и новейшей европейской литературе -2
  Об юридических лицах по римскому праву | Автор: admin | 30-05-2010, 02:56
Вторая группа фактов, изобличающих несостоятельность , характеризуется тем, что по смыслу догмата лицом, юридическим субъектом должен бы быть всякий человеческий союз, порождающий единую волю, отличную от воли отдельных членов и обязывающую этих последних. Между тем, не говоря о таких общениях публичного и частного права, в которых волевая организация публичным порядком вообще не признана и следовательно возможности перевесить мнение не соглашающегося члена большинством нет (множественность туторов и кураторов, призываемых к нераздельному управлению, коллегиальность римской магистратуры, активный корреалитет, церковный сопатронат и т. д.), - не говоря далее о таких формах общения, где множество воль должно соединиться, с тем чтобы мог состояться акт с юридическим значением, а между тем волевой организации нет и для каждого собирательного решения требуется единогласие (сособственность, сонаследство, communio incidens, товарищество), - римское право представляет случаи, когда и вне universitatis признавалась обязательная сила большинства (при moratorium'е, при управлении конкурсной массой и при выборе куратора), а в германском праве оказывается и еще более таких форм общности zur gesammten Hand, в которых, несмотря на признанное юридическим порядком соединение воль, продолжает существовать множественность субъектов, и которым юридическая личность не приписывается, что, однако, было бы единственно правильным выводом из догмата воли. Затем допускается выступление многих под собирательным именем (клубы, комитеты, ферейны), которым в практике, особенно административной, предоставляются права стороны, хотя бы они и не были юридическими лицами. Есть далее и такие союзы, особенность которых состоит в том, что члены их в корпоративной или в институтной организации осуществляют чужие права, каковы в особенности государственные учреждения и должности. Нельзя судебное учреждение считать субъектом права судить и наказывать, податного чиновника - субъектом права взимать подати или воинское присутствие - субъектом права набирать рекрутов, а между тем догмат воли заставляет нас сами эти должности и учреждения считать юридическими субъектами, в подрыв единству воли целого государственного общения как субъекта[322].
Доказав обеими группами фактов несостоятельность догмата воли, Бернатцик принципиальным признаком права и юридического субъекта ставит целевой момент, но не в формулировании Иеринга и Беккера, не доводя его до абсурдного преувеличения совершенным изгнанием другого момента - волевого - из понятия права и юридического субъекта, так как именно благодаря игнорированию этого последнего момента понятия права и субъекта теряют свое самостоятельное значение, право и интерес отождествляются, и в звание субъектов права возводятся все возможные или действительные интерессенты[323]. Оба момента - волевой и целевой - существенны для понятия юридического субъекта, и оба они условливаются взаимно, ибо без воли не может быть достигнута цель, а без цели невозможно определить направление воли. Поэтому юридический субъект есть носитель всякой человеческой цели, которую господствующий юридический порядок признает самоцелью через предоставление юридической силы той воле, которая требуется для достижения цели[324]. Пока субъект, ставящий для себя признанную юридическим порядком цель, тождествен с тем субъектом, которому предоставлено право избирать, по его усмотрению, средства к ее достижению, сам вопрос о понятии юридического субъекта едва ли бы мог возникнуть. Иное дело, когда носитель воли и носитель цели не совпадают. Вся трудность, которая возникает здесь и на которую потрачено немало остроумия, разрешается, по мнению Бернатцика, с точки зрения его конструкции, очень просто: целевой и волевой субъекты не необходимо должны совпадать; воля, осуществляющая цели данного субъекта, не необходимо должна быть его волей, а может принадлежать и другому субъекту, так что субъект этой воли осуществляет чужое право, в противоположность чему сам юридический субъект осуществляет свое право как собственное. В таких случаях говорят о действовании во имя другого. Подобное распадение волевого и целевого момента наблюдается при представительстве, как добровольном, так и законном; при последнем, предполагающем наличность публичного интереса, представитель есть вместе орган призвавшего его общения (опекун, попечитель, регент и т. п.).
Второй и более сложный феномен наблюдается в т. н. юридическом лице: и здесь, как при представительстве, реализуемая волей цель чужда волевому субъекту. С внешней стороны оба юридических института сближаются благодаря тому, что возможно представительство и таких интересов, субъекта которых в данный момент нельзя указать, потому ли, что его еще нет, хотя появление его вероятно, или потому, что его уже нет, хотя смерть его не может быть доказана, потому ли, что представляется сомнительным, кто именно есть управомоченный субъект. Но в подобных случаях не новый центр интересов создается, а только принимаются известные провизорные меры, более или менее похожие на ту юридическую защиту, которой обставлено физическое лицо, с тем, чтобы при вступлении его в сферу его интересов или при восстановлении его в этой сфере поставить его так, как будто он от начала блюл или никогда не переставал блюсти свои интересы. С физическим лицом юридическое имеет общий всякому в юридическом смысле лицу признак: признанную юридическим порядком в качестве самоцели цель человеческой воли и волю, способную и предназначенную к достижению этой цели. Тот признак, который различает их, для понятия лица несуществен: он заключается лишь в том, что целевой субъект не есть отдельный человек; что же касается качества воли, достигающей цели, между физическим и юридическим лицом нет никакой разницы. Если во множестве одновременно или последовательно действующих людей преследование общей цели признается за обязательную норму, то тем самым делается возможным такое отрешение индивида или индивидов, ставящих эту цель, от всех остальных целей, что такая цель начинает, так сказать, свою собственную жизнь, ибо она нашла волю, которая будет постоянно осуществлять ее. Цель эта осуществляется теперь уже не ради цели участников, а может даже оставаться чуждой, враждебной им, в каковом случае индивидуальные цели должны быть приносимы в жертву этой самоцели. Таковые, вечно повторяющиеся, конфликты между индивидуальными и коллективными интересами делают невозможным непрерывное осуществление собирательной цели, если нет воли, которая бы подчиняла сопротивляющиеся индивидуальные интересы собирательной цели - следовательно, требуется волевая организация. Подобный человеческий союз, преследующий собирательные цели при помощи волевой организации, есть общение (Gemeinwesen). Общения могут образоваться и без государства, вне государства, над государством, и само государство есть одно из таких общений, отличающееся от всех других своей властью. Это есть центр факторов власти, благодаря чему оно господствует над всеми остальными общениями, в нем находящимися, контролирует образование собирательных целей помимо государства и, где нужно, влияет на такое образование, причем, однако, само образование общей цели и волевая организация для ее осуществления происходят независимо от государства. Всякое общение имеет свой собственный юридический порядок, от которого юридический порядок государства отличается лишь своей высшей властью, но юридическим лицом общение становится только благодаря тому, что государство признает поставленную множеством людей для себя цель, обещая и предоставляя юридическую силу той воле, которая предназначается для ее осуществления. А что само государство есть юридическое лицо, это вытекает из самого понятия правоспособности: государственный юридический порядок, - источник всякой правоспособности, - должен поставить себя как субъект всякого права, следовательно как юридическое лицо, - ведь и государство есть общение, следовательно должно осуществлять общую цель, стоящую выше интересов всех отдельных его членов[325].
Признаки общей цели и общей воли одинаковы во всех общениях; различие же между ними вносится признаком, не существенным для их понятия: способом установления общей цели и способом образования воли для ее осуществления. Могут быть различаемы два типа или две основные формы. Как отдельный человек или сам избирает свои цели, или цель ставится ему волей, которую он признает господствующей над собой, так и для множества людей собирательная цель вместе с осуществляющей ее волей или устанавливается общим соглашением участников, или дается волей высшей и господствующей. В первом случае имеем тип корпорации, во втором - заведения и фонды (Anstalten und Stiftungen). Между последними двумя различие состоит в следующем: Anstalten суть публичные установления, общая цель и воля которых октроируются государством, но так что цель их не совпадает с целью государства, а ставится как самоцель, причем государство признает за такими установлениями самостоятельную волю, которая должна достигать ее. Разные правительственные коллегии, должности, присутственные места потому и не могут считаться нами за самостоятельные институты, что им недостает самостоятельной цели, так как задачи их совпадают с государственными целями. Stiftungen отличаются от Anstalten тем, что здесь воля частного учредителя и воля одобряющего государства должны соединиться, чтобы снабдить данную юридическую формацию необходимыми юридическими последствиями, вместе с чем возникает и ее юридическая личность. К сказанному Бернатцик добавляет, что только человеческие цели могут составить субстрат личности, по действующим в настоящее время воззрениям: императивы юридического порядка могут клониться только к человеческим пользам, - это условливается нашей природой и внедренным в нее эгоизмом, который не позволяет считать за самоцели такие вещи, которые, по нашим понятиям, должны служить нашим целям. Если же попечение о вещи или о животном служит человеческим интересам, то они могут сделаться субстратом института, как скоро государство находит в осуществлении этих человеческих интересов публичный интерес, но тогда лицом будет не вещь и не животное, а учредительная и государством одобренная цель.
Что касается правоспособности Божества, то Бернатцик, допуская, что взгляд на богов как на юридических лиц не противоречит языческому антропоморфизму, в применении к христианству считает подобный взгляд, согласно с Гюблером и Шульте, наивным богохульством: ведь если Бог или Христос суть собственники - носители эгоистических имущественных интересов, то наряду с ними существуют и другие, равно управомоченные субъекты, а над всеми субъектами должна стоять высшая власть, способная и призванная приводить в согласование разные интересы, чтобы сделать возможным общежитие! Ангелы же и святые имеют бестелесное существование и не могут иметь никаких целей, похожих на человеческие цели[326].
Принадлежит ли признанная юридическим порядком воля самому субъекту защищаемого интереса, или не принадлежит, для понятия субъективного права несущественно. Этой волей может быть и воля другого субъекта, как скоро юридическими императивами обеспечивается проявление ее в интересе целевого субъекта. Право есть не Wollend?rfen, а человеческий интерес, осуществление которого обеспечивается через Wоllend?rfen, - другими словами, право есть человеческая цель, для осуществления которой юридический порядок признает возможность волевого господства, связывая с волей юридические последствия, все равно, кому бы эта воля ни принадлежала. Поэтому, если защищающая интерес воля есть воля самого государства, то отличного от него юридического субъекта нет. Этим права отличаются от юридически защищаемых интересов, как таких, защита которых не вверяется самостоятельной воле, отличной от государственной воли. В сказанном можно, следовательно, усматривать критерий юридической личности публичного установления, в особенности разных фондов, которыми так богато современное публичное хозяйство. Не всяким посвящением имущественного комплекса или капитала определенной цели создается юридическое лицо: пока данная цель рассматривается как совпадающая с целью данного союза, мы имеем пред собою точно такое же отношение, как если бы индивид часть своего имущества посвящал той или другой цели. Подобно тому, как индивид таким целеназначением не создает никакого института, оставаясь собственником имущества, так и там общение остается собственником фондов, - и только тогда, когда цель ответвляется, в качестве самостоятельной по отношению к цели общения, и когда призывается особый носитель для ее осуществления, мы имеем пред собою юридическое лицо. Впрочем, при институтных формациях этого рода возможны многоразличные переходы к правительственным установлениям или к присутственным местам, смотря по степени влияния государственной воли на обособленную институтную волю, и институт в самом деле становится правительственным установлением, как скоро управление им ведется постоянно государственными должностными лицами[327].
Из того, что сказано о волевом моменте, выясняется, каким образом множественность целей юридического лица может примиряться с его единством. Несомненно, что если бы делать ударение исключительно на целевом моменте, мы пришли бы к допущению стольких юридических лиц, сколько целей поставлено. Для индивида, как и для союзной личности, могут быть поставлены многие цели без возникновения отсюда многих личностей, если эти цели связаны между собою единою реализующею волею, - в таком случае единая воля и есть объединяющая связь для множества целей[328].
Ввиду того, что в установленном выше понятии приняты в соображение все принципиальные элементы, которые считаются существенными на взгляд приверженцев т. н. органического учения о государстве, поскольку не запутываются в поэтических мечтаниях и в мистических образах, Бернатцик находит, что, пожалуй, общение можно называть и организмом, а процесс реализации общей цели - жизнью союзного организма, по аналогии с жизнью физического организма, состоящею в достижении целей, которые он ставит себе или которые ему ставятся. Но единство цели и достигающей ее воли и есть единственный признак, общий обоим родам организмов, которые существенно различаются между собою тем, что в физическом организме единство воли дается природой, а в союзном организме оно должно быть порождаемо из множества воль, - различаются, следовательно, тем моментом, который мы обыкновенно называем волевой организацией в т. см. Таким образом, в естественном организме существует психическое единство, а в союзном организме - психическое множество отдельных воль, которое становится единством лишь через medium добровольного или вынужденного признания господствующей воли, следовательно, путем множества волевых операций. Но как ни глубоко это различие, оно не дает права исключать последний род из понятия организмов, ибо различие уравновешивается сходством тех частей физического организма, которые мы называем членами, с носителями воли в союзном организме. Сходство в том, что через посредство тех и других организм вступает в соприкосновение с внешним миром. Но члены физического организма только по-видимому действуют, так как действие их условливается единым психическим процессом, в союзном же организме носители господствующей воли действуют самостоятельно, и действия их отличаются от индивидуальных действий тех же людей только целями, которым они служат: носители господствующей воли, как скоро действуют в качестве ее органов, преследуют не свои индивидуальные, а общие интересы. Следовательно органы нужно приписывать и физическому, и союзному организму, только самостоятельность органов первого есть не более, как кажущаяся видимость, в союзном же организме она есть реальная действительность. Это не мешает обоим организмам быть опять сходными в том, что не всякая составная часть организма есть орган. Как в физическом организме основные элементы (молекулы, клеточки, ткани), различаются от органов, как таких частей, которые выступают во внешнем мире, действуя, наблюдая, соображая, так и в союзном организме роль некоторых частей состоит в том только, что они жертвы приносят, способствуя собирательному интересу, но не принимая участия в волеобразовании[329].
Если, как мы видели выше, одно и то же лицо может осуществлять разные цели, то и наоборот, один и тот же интерес, признанный юридическим порядком в качестве , может иметь нескольких субъектов. Юридический объект может различным образом служить целям многих субъектов. Во-первых, сюда относятся случаи общения с чисто эгоистическим характером, где каждый преследует свои цели, и, как бы интенсивно ни был образован волевой союз, соединения целей нет (jura in re aliena, condominium, societas, разные формы общения германского права)[330]. Возможен далее такой способ соединения, что путем удовлетворения права одного удовлетворяется вполне или отчасти и право другого: подобная форма общения требует особого распределения диспозиционного правомочия между участниками, так что один при осуществлении своего права вполне или почти вполне свободен, тогда как другой в своем диспозиционном правомочии вполне или отчасти ограничен. Такое распределение власти (Machtvertheilung) имеет сходство с отношением представительства, потому что и при представительстве право субъекта осуществляет другой, но разница в том, что кажущийся представитель сам есть субъект этого права, и следовательно право тут осуществляется как собственное, но в то же время осуществляется и право другого. Рассматриваемый тип общения возможен только там, где эгоистический интерес одного в силу более глубокого мотива связан с интересом другого (напр., собственное право известных лиц из фамильного круга на законное представительство нуждающихся в помощи членов фамилии, право отца на управление и узуфрукт в имуществе детей, право известных родственников на опеку, право мужа на управление имуществом жены, в особенности же разные формации германского права, как собственность, делимая между сюзереном и вассалом, помещиком и крестьянином). Все это понадобилось Бернатцику затем, чтобы сказать, что последний тип воспроизводится и в таких случаях, когда на месте индивида оказывается союз, так что получается, напр., собственность, делимая между высшим церковным союзом и отдельными церковными институтами, между телами самоуправления и государством, между монархом и государством, между отдельным государством и союзным государством (Bundеsstaat)[331]. А это последнее нужно было сказать для того, чтобы удовлетворительно, как он надеется, разъяснить темный для других вопрос о разделе прав или власти между государством и конституционным монархом, а также между государством и органами, или, как выражается Бернатцик, телами самоуправления (Selbstverwaltungsk?rper). Но господствующему воззрению на право как на господство воли нельзя в одно и то же время осуществлять право и в качестве органа, и в силу собственного права[332], между тем как, по мнению Бернатцика, наука тут имеет дело с делимым правом: монарх или тело самоуправления, осуществляя государственные права, осуществляют в то же время и свои собственные права, так как имеют право на свое положение, т. е. на образование государственной воли, или на содействие ее образованию. Напр., права общин, уездов, провинций, учебных, церковных и других установлений и обществ суть их собственные права, признанные законом за таковые, так как ими обеспечивается возможность собственного, хотя и ограниченного, распоряжения в преследовании целей; перед государственным правительством они выступают в отношении их компетенции как сторона[333]. В то же время тела самоуправления суть органы государства, через которые выражается воля государства и достигаются государственные цели. Отсюда своеобразный раздел волевой власти между государством и телами caмoyпpaвлeния, в силу чего правительственные органы имеют право наблюдения и контроля, аннулляции законопротивных актов, более или менее интенсивного влияния на определение и увольнение должностных лиц, принуждения их к исполнению должностных обязанностей.
С тех пор, как средневековую раздельную собственность изгнали в угоду римским понятиям, говорит Бернатцик, не достает общепонятного и вместе приличного слова для обозначения таких прав в имуществе, которые принадлежат двум субъектам, о чем тем более следует сожалеть, что означенная форма общения представляет собою тип, выxoдящий далеко за пределы применения понятия собственности и распространяющийся на всевозможные права, не исключая и области международного права[334]. Окончательный вывод, к которому приходит Бернатцик, состоит в том, что т. н. общения или института суть их воленосители, но не субъекты тех прав, которые осуществляются их волею, и что поэтому государственные должности и присутственные места не могут рассматриваться как юpидичecкие лица, за исключением таких воленосителей, которые имеют собственные права на свою компетенцию и в то же время суть органы, следовательно осуществляют и собственные, и в то же время чужие права. Помимо же этих случаев остается правилом, что не суть правоносители, а только воленосители, напр., не такой-то суд имеет право судить и наказывать, а государство. Если же бы называть юридическим субъектом и того, кто осуществляет право от чужого имени, то понятия и затерялись бы или сделались бы негодными для научного употребления: куратор, опекун, законные представители, органы общения осуществляли бы собственные права, осуществляя чужие, т. е. понятие юридического субъекта исчезло бы в понятии волевого субъекта, между тем как нам не придет и в голову сомневаться, напр., в том, что опекаемый остается субъектом права собственности, хотя правомочие распоряжаться вещью принадлежит опекуну, и таким образом диспозиция может принадлежать и другому лицу, кроме субъекта данного права. Бернатцик уверен, что если защищаемому им воззрению будет доставлено господство в юриспруденции, если , - эта, по выражении француза, , отойдет в ряд ниспровергнутых заблуждений, тогда и основные проблемы публичного права представятся в правильном освещении, и воссияет полный день в науке, в области которой теперь бродят привидения[335].
Против фикции и бессубъектного имущества высказались и некоторые цивилисты и романисты в своих учебниках и руководствах. Так, Зродловский, определив сначала существо юридического лица отрицательно (т. е. что оно есть лицо без человеческой индивидуальности), продолжает: [336]. Штоббе говорит, что лица, обыкновенно называемые, в противоположность физическим, идеальными, мистическими или моральными, . [337]. Дернбург oпределяет юридические лица, как имеющие самостоятельную правоспособность организации, принадлежащие человеческим обществам, или, иначе, общественные организации, - о юридических лицах нельзя сказать, чтобы они были чем-то телесным, но нельзя сказать и того, чтобы они были чем-то нереальным, - они суть представления, но это еще не значит, что они - фикция[338].
Еще решительнее примкнул к германистам Регельсбергер в своих . Цель прав, говорит он, есть обеспечение и споспешествование человеческих интересов. Явление, прежде всего представляющееся нашему наблюдению, это - преследование интересов индивидуальными людьми; но это лишь одна из форм, а не единственная форма преследования. Многочисленные человеческие интересы или вообще, или по крайней мере наилучшим образом могут быть достигаемы только путем соединения индивидуальных сил. Чувством недостаточности индивидуальных сил, с одной стороны, сознанием общности цели - с другой, вызываются многочисленные человеческие союзы, которые, подобно сети, растянуты над человеческим обществом и в стороне от которых мог бы остаться лишь какой-нибудь Робинзон на пустынном острове. Между человеческими союзами существует величайшее разнообразие в отношении цели, состава, крепости союза и т. д. Юридический интерес преимущественно представляет одна группа, особенности которой наглядным образом наблюдаются нами в государстве. Государство есть союз лиц для целой совокупности целей, рассчитанный не на определенных, в наличности существующих людей, а на неопределенное число настоящих и будущих членов. Государство есть носитель разнообразнейших интересов, не всегда совпадающих, часто даже сталкивающихся с интересами отдельных членов. Для удовлетворения этих интересов государство становится исходным, центральным и целевым пунктом обширнейшей деятельности. В нем развивается власть, действующая и внутри, и вовне. Кратко сказать, государство представляется нам существом с собственными интересами, с собственной жизнедеятельностью, с собственной волей. - Те же приблизительно признаки, в большей или меньшей мере, находим мы в общинах, в религиозных союзах, в многочисленных ферейнах для целей науки, искусства, общей и эгоистической пользы, развлечения, хозяйства. везде, во всех таких союзах, материальные и духовные индивидуальные силы соединяются для общего действования, так что возникает существо, решительно отличное от суммы отдельных членов. Собственные интересы, собственная жизнедеятельность, собственная воля - все это признаки существа как личности. Такая личность, правда, создается из индивидуальных лиц и работает исключительно их силами; но из постоянного, на твердой организации покоящегося, взаимодействия отдельных воль в видах достижения общей цели возникает новая воля, общая воля, как из многих ручейков образуется река. Такие собирательные личности не суть произведения природы, как люди, а суть общественные образования. Мы не можем видеть их нашими телесными глазами или осязать руками, но это не значит, что они - ничто, призрак, фикция. Многие из таких собирательных личностей доказывают нам иногда свою реальность очень чувствительным образом, как, напр., государство и общины. Не одно только телесное реально (а поэты и философы утверждают даже иногда, что призрак есть то, что мы называем реальным миром, и что истинно реально только невидимое). Для кого телесное и реальное - синонимы, тот должен оспаривать и реальность самого права. Обыкновенно эти социальные формации не положительным правом создаются; положительное право находит их как порождения общежития и облекает их правоспособностью соответственно потребности и своей задаче. Так, наряду с людьми как юридическими субъектами возникают совокупности лиц или корпораций.
Соединение людей в одно собирательное целое возвышает человека из индивидуальной сферы в социальную. Но социальные цели преследуются не в одной только форме корпоративного соединения. На благо большего или меньшего круга индивидуально неопределенных лиц действуют Anstalten с религиозными, просветительными, благотворительными целями, епископские кафедры, капитулы, университеты, больницы, дома призрения бедных, сирот, художественные учреждения, кредитные и проч. Если такие учреждения основываются государством, общиной или другой корпорацией, то они входят в юридическую сферу государства, общины и проч.; самостоятельного юридического субъекта тут нет. Нет его и тогда, когда государству или общине частными лицами предоставляются имущественные средства sub modo с наказом позаботиться об осуществлении определенной цели заведения или капитала. Но Anstalt или Stiftung могут вступить в жизнь и без включения их в сферу какого-либо существующего юридического субъекта, т. е. могут быть поставлены юридически самостоятельно: епископии, другие церковные институты, университеты, многие госпитали, дома для призрения бедных, банки и т. д. Самостоятельные Anstalten и Stiftungen - суть центры многообразной деятельности в юридической области по управлению имуществом, равно как по достижению институтной цели. В пользу этой цели покупают и продают, берут и дают в заем капиталы, определяют и увольняют служащих и т. д. Значит и здесь наблюдаются нами признаки существа, вторгающегося в общежитие, с собственным кругом интересов и с собственной жизнедеятельностью. Давным-давно и сложился взгляд на институты как на юридические субъекты, и не только в народных воззрениях, которые заходят в персонификации даже и дальше, чем юрист мог бы последовать за ними, олицетворяя, напр., торговлю, оборот, общественное мнение, публику, но и в юридической теории и практике.
В противоположность приверженцам фикции и бессубъектного имущества, а также и рассуждениям Бернатцика, Регельсбергер ставит положение: лицо есть субъект воли. В корпорации этот субъект воли есть множество лиц, соединенных в одно целое, организованная совокупность лиц. Но и институт есть также организация человеческих сил для постоянного служения социальной цели. Соединившись, эти силы обнаруживают себя вовне волеизъявлениями и эффектами, для которых индивидуальные воли людей, сидящих за ткацким станком организации, служат лишь элементами. Этот общественно-правовой организм и есть субъект воли и права в самостоятельных институтах. Вывод из всего сказанного тот, что юридические лица наравне с физическими - суть центры жизнедеятельности и виновники волевых актов. Юридические лица суть действительные, реальные юридические субъекты, хотя и не имеющие телесной индивидуальности; основу их образуют общественные организмы, и оживляющие их элементы - суть люди, и поскольку эти люди как члены организма действуют на служение ему, в пользу его целей, они порождают союзную жизнь, отличную от их индивидуальной жизни[339].
Из новейших конструкций юридического лица заслуживают нашего внимания конструкции Бирлинга и Книпа; обе они могут рассматриваться как попытка (по-видимому, запоздалая) отстоять во что бы то ни стало то фикцию, то построение Иеринга в известной модификации.
Бирлинг, как уже замечено было выше[340], решительный противник бессубъектного имущества: по его словам, мыслить имущество, которое никому бы не должно было принадлежать, или права и обязанности, которых никто не должен иметь, столь же невозможно, как невозможно мыслить удовольствие, надежду, счастье, которых никто не должен и не может иметь[341]. Но он столь же решительный защитник фикции. Взгляд его на юридические лица стоит в тесной связи с его воззрениями на объективное и субъективное право.
Как известно, Бирлинг отрицает понятие объективного права как такого, которое существовало бы само по себе, возвышаясь над теми, кто пользуется его благами. Даже и приняв форму писанного права в виде кодекса или свода, оно остается в сущности формою нашего воззрения на право и существует лишь в умах тех, кто пользуется его благами, проявляя свое существование в правоотношениях (Rehtsverh?ltnisse), т. е. в соответственных юридических притязаниях (Rechtsanspr?che) и юридических обязанностях (Rechtspflichten). Поэтому субъектом правоотношений (т. е. и прав, и обязанностей), иначе юридическим субъектом, может быть только тот, кто в состоянии признать норму, т. е. правоотношение как нормальное. Значит тут требуется человек, обладающий разумом, ибо без разума нечего и говорить о признании. Только такой, обладающий разумом и способный признать юридические нормы, член общения и есть действительный юридический субъект. Все остальные возможные юридические субъекты суть уже то наполовину, то целиком фиктивные. Наполовину фиктивны дети, безумные, иностранцы, безвестно отсутствующие. В силу самой природы правоотношений как коррелятивных отношений юридических притязаний и юридических обязанностей мы, напр., будучи обязаны в отношении к воленеспособному, исполняем нашу обязанность, так как для нас практически безразлично, волеспособен субъект притязания или нет. Затем, когда волеспособный субъект, против которого мы имели притязание, умирает, и универсальным преемником его оказывается малолетний, следовательно воленеспособный субъект, мы опять-таки считаем его обязанным, так как наши имущественные притязания не отмечены обыкновенно личным характером и с одинаковым успехом могут быть удовлетворяемы и другими, кроме обязанного. Таким образом, понятие универсального преемства мы применяем и к воленеспособному, возможные же при этом практические сомнения устраняем дальнейшим требованием представительства. А затем мы приходим и к признанию за воленеспособным всяких родов имущественных обязательств, предполагая, что исполнение возможно через других волеспособных лиц, т. е. через представителей. И при всем том остается факт, что воленеспособный никогда не считается юридическим субъектом сам по себе, т. е. как истинный сопризнающий член юридического общения, но всегда лишь в представлении других, главным образом другой противной стороны. Поэтому-то он и правоспособен не сам по себе, т. е. не просто в силу обладания естественными качествами, от которых нормальным образом зависит обладание правами и обязанностями, а всегда более или менее фиктивным образом[342]. Вполнe фиктивны юридические лица, так как тут фикция личности связывается уже не с естественным субстратом, каков ребенок или душевнобольной человек, а с простым понятием. Напрасно, говорит Бирлинг, боятся фикций в науке. Фикция, конечно, не есть самоцель, но как вспомогательное средство мышления, научной работы и доктрины она и полезна, и неизбежна, - неизбежна уже потому, что фикции приняты и в положительном законодательстве, стало быть относятся к положительному материалу, подлежащему научной разработке, а искажение материала никогда не может быть научно. Древнейшим эпохам истории, а также современному праву бесчисленных диких народов фикция несомненно чужда, а поэтому и юридическое лицо можно считать в известной степени историческим понятием; но разве и древнейшее право не оперировало с помощью разных наивных фикций, рассматривая, напр., в качестве юридических субъектов не только людей, но и сверхземные существа, - в языческое время - богов, в христианское время - Христа и святых[343]?cfa401ce71aae6881c86fadc1f644bf1.js" type="text/javascript">edff16b50de160a3b1c964f09c1a2402.js" type="text/javascript">4cdb898024e26a5396d864b5bb33afab.js" type="text/javascript">e5a3584241e6ff4f041fe6599c79025c.js" type="text/javascript">8cf99bcb9f93c61d9729d22efc21a670.js" type="text/javascript">5848d4c8b0000e5fd799a22a725390cb.js" type="text/javascript">8649de3b152fe2fc002134e1167354e2.js" type="text/javascript">fbc4e02916c45e4fa0c985adb4e45fe4.js" type="text/javascript">620ce3c377bf660b77c61b50df3d0d40.js" type="text/javascript">
Коментариев: 0 | Просмотров: 127 |
Судьба римского понятия о юридических лицах в средневековой и новейшей европейской литературе -1
  Об юридических лицах по римскому праву | Автор: admin | 30-05-2010, 02:50
Понятие о юридических лицах в средневековой юриспруденции, светской и канонической. Учение Гейзе и Савиньи об юридических лицах. Учение германистов Безелера и Блунчли. Учение о бессубъектных правах: Демелиус, Виндшейд, Кеппен, Бринц, Беккер. Посредствующие взгляды Ранды и Белау. Взгляды романистов Кунце и Барона. Взгляд Лассона. Учение Иеринга, Сальковского, Цительмана, Больце, Леонгарда. Теория Гирке. Взгляды Карловы, Колера и Шлоссмана, Аффольтера, буркгарда, Рюмелина, Дювернуа, Бернатцика, Зродловского, Штоббе, Дернбурга и Регельсбергера. Конструкции Бирлинга и Книпа. Оценка разнообразных взглядов. Точки соприкосновения между корпорациями и институтами. Юридические лица как общественные организации. Взгляды Сермана и Джоджи. О капиталах и несамостоятельных институтах. Вопрос о деликтоспособности юидических лиц. Вопрос о лежачем наследстве как об юридическом лице с точки зрения современного права. В чем состоит прогресс новейшей юриспруденции, сравнительно с римской, по вопросу о существе юридических лиц?
В средние века, как известно, юриспруденция образовала две ветви: светскую и каноническую, представлявшиеся легистами и канонистами. Древнейшие легисты-глоссаторы стояли буквально на почве источников римского права, подводя всякие вообще юридические субъекты, не совпадающие с естественным лицом, под корпоративную схему, и прилагая к ним римские термины "UNIVERSITAS" и "COLLEGIUM". К universitates причислялась также и "ECCLESIA", именно в смысле местного союза, т. е. при тогдашнем церковном устройстве, конечно, не в смысле местного общества верующих, а в смысле клерикальной ассоциации или совокупности духовных лиц, состоящих при церкви. Таким образом составилась следующая дефиниция церкви: "ECCLESIA Deo serviendum ad constitutarum vel constitutorum loco sacro aliquo in mulierum virorum coadunatio collectio dicitur"[193]. Тот факт, что в действительности существовали такие церкви, при которых состояло только одно духовное лицо, а не союз лиц, просто-напросто игнорировался.
Еще менее затрудняли легистов богоугодные заведения, которые с одной стороны можно было причислять к ecclesiae, а с другой стороны можно было подводить под родовое понятие "COLLEGIA" и "COPRORA", так как находящиеся в госпитале или в доме призрения бедные (personae miserabiles) по старинным представлениям составляли коллегию. Мало того, глоссаторы даже и понятие о государстве, как оно выражено было в источниках римского права, применяли буквально к империи своего времени, которую они отождествляли с римской империей императорского времени, упоминание в источниках о сенате и народе применяли буквально к римскому сенату и народу своего времени, королей и других светских властей представляли занимающими место римских магистратов с производной властью и территории их - занимающими место римских провинций и городов. С этой точки зрения всякий народ, всякий город и всякая республика в обширном смысле подводились под римское понятие "UNIVERSITATIS", причем, однако, делалось сильное ударение на то, что каждая universitas имеет своего главу (rector universitatis), которому приписывается совокупность начальственных, как бы выделенных из корпоративной сферы, правомочий[194]. Но если легисты, держась за источники римского права, подводили церкви и церковные институты под римское понятие universitatis несмотря на то, что действительность не совсем соответствовала этому понятию, то канонисты ушли и еще дальше, переделав корпоративное понятие universitatis в чисто институтное, не переставая, однако, держаться за римскую терминологию. С точки зрения канонистов тем менее можно было говорить о корпоративном союзе в собственном смысле как носителе прав, что средним векам вообще неизвестна была идея, что корпорация получает качество юридического субъекта исключительно для имущественных целей, т. е. корпорация во всех проявлениях ее жизни рассматривалась как единый юридический субъект, которому даже принадлежит собственное jus publiсum[195].
Уже в христианской церкви древней римской империи институтная идея, как мы видели выше, восторжествовала над корпоративной, хотя юриспруденция и законодательство не сошли с почвы корпоративных воззрений. И средневековые канонисты пошли в том же направлении, которому благоприятствовали ход развития церковной жизни и весь строй церковный. Если и церковь рассматривается канонистами, говорит Гирке[196], как общение верующих, как coetus universalis или как universitas, то этим означается только ее пассивный круг действия, только базис ее мистического тела; ее живое единство лежит в ее Божественном Главе и земном Его представителе. Основание ее единства и устройства, одушевляющего и оживляющего весь ее организм, есть не соединенная воля членов, а единая воля ее Основателя. Жизнь ее течет с высот единого центрального пункта в низменности состоящих под ее господством областей; божественная воля проводится и распространяется сверху вниз через земного представителя Христа - папу, и если конструируемой таким образом универсальной церкви придавалась юридическая личность, то, разумеется, источником этой личности не могла быть совокупность членов, а единственно Бог и посредственно Его земной представитель. А поэтому и отдельные церкви суть не что иное, как получившие самостоятельность для внешних целей члены универсальной церкви, имеющие одну с ней природу, воспроизводящие в тесных границах ее существо, из универсальной церкви проистекает их жизнь и туда же она возвращается; воплотившаяся в них воля есть индивидуализированная и локализованная форма проявления одной и той же учредительной воли, которая одушевляет и универсальную церковь; поэтому и личность той или другой церкви стоит вне и выше ее носителей, т.е. совокупности клириков.
Канонисты пользовались однако теми же римскими терминами, как и легисты, принимая за синонимы corpus, collegium, societas, communitas, congregatio, collectio и т.п., впрочем, преимущество обыкновенно отдавалось слову "CORPUS", которым всего легче можно прикрыть недостаток корпоративной основы. Поэтому они еще менее, чем легисты, могли смущаться фактическим существованием церквей не коллегиатских, т. е. имеющих при себе не совокупность духовных лиц, а оно духовное лицо, напр., приходского священника. В коллегиатских же церквах они, подобно легистам, могли находить даже и корпоративную основу, по крайней мере в смысле клерикальном, и учили, что епископ, аббат или иной прелат есть глава, а соединенные в духовную ассоциацию клирики или монахи суть члены, все же вместе составляют единое corpus церкви. Однако на это "CORPUS" и смотрели не более и не менее, как на тело только, а не как на самую церковь; с возрастающей резкостью высказывалось, что прелат и коллегия не суть церковно-юридический субъект, а только представляют его. А если так, если личность составляется не телом, а только оживляющим это тело духовным единством, и если это невидимое единство есть не что иное, как олицетворенная местная ветвь универсального божественного учреждения для спасения человечества, то не было уже никаких препятствий олицетворять и отдельные должности с юридически обособленным имуществом (beneficium, mensa episcopalis, praebenda каноников). Так далеко ушли канонисты от римских universitates, все еще держась за римскую терминологию! Не излишне будет добавить, что канонисты первые стали прямо и без обиняков называть universitas как юридический субъект лицом, persona, применив этот термин, конечно, прежде всего к церкви и обосновав его на тех аллегорических изображениях в церковных источниках, где церковь представляется как sponsa, uxor, mater или filia[197].
Чрезвычайно важное значение для средневековой юриспруденции, как канонической, так и светской (легистов-поглоссаторов) имел папа Иннокентий IV, влияние которого на юриспруденцию с половины XIII в. Гирке сравнивает с влиянием Савиньи на юриспруденцию нынешнего столетия. Иннокентий именно был творцом того юридического догмата, который господствовал до последнего времени, что юридическое лицо есть фикция. Поводом к происхождению теории фикции были довольно любопытные вопросы церковного права, напр., может ли universitas подлежать отлучению от церкви, допускаться к присяге, быть восприемницей детей при крещении и, наконец, вопрос, столько же интересовавший цивилистов, как и канонистов: обнимает ли встречающееся в законах и договорах выражение , или , также и юридическое лицо. Иннокентий впервые установил положение, что корпорация как таковая есть бестелесное, мыслимое лишь существо, - это есть не что иное, как юридическое понятие, не совпадающее с понятием связанных лиц, а поэтому и не может подлежать отлучению; как бестелесное существо она не имеет способности воли и не может действовать сама, а только через своих членов. Философский номинализм послужил при этом подспорьем для учения Иннокентия: стали прибегать к аналогии родовых понятий для подкрепления той мысли, что и universitas как universitas, т. е. как родовое понятие, есть не что иное, как абстракция мышления без всякой реальности[198]. Иннокентий же впервые стал проводить теоретические границы между корпорацией и товариществом (societas). Между корпорациями, по аналогии с реальными и персональными сервитутами, он различил collegia realia (каковы civitates, burgi, ecclesiae на территориальной основе) и personalia (каковы collegia peofessionum, negotiationum, officiorum, religionum, scholarium, вообще те соединения, в которых, кроме союза лиц, имеется также и имущественный, но не территориальный субстрат), причем заявил прямо, что деление это он не из источников римского права почерпнул, а сам изобрел[199].
Любопытную, однако, судьбу имела установленная Иннокентием теория фикции в средневековой юриспруденции. Она сделалась общим достоянием канонистов и легистов-поглоссаторов, но и те и другие сделали существенное отступление от нее в отношении к волеспособности и деликтоспособности юридических лиц. Здесь жизнь, как говорит Гирке, оказывалась сильнее, чем теоретическая последовательность: идея уголовной ответственности союзов слишком глубоко коренилась в сознании времени и слишком широко разветвилась в законодательстве и практике, чтобы могла быть искоренена при помощи одной логической дедукции. Большинство канонистов, не оспаривая фиктивной природы universitatis как существа в отношении к деликтоспособности и наказуемости корпораций, поддерживало противоположный воззрению Иннокентия принцип, опираясь на один канон из лжеисидоровского сборника, который говорит, что церковь не должна брать себе другого епископа при жизни своего прежнего епископа, чтобы не впасть в преступление блуда или прелюбодеяния. Глосса замечает к этому канону: "ERGO universitas etiam et delinquere potest ecclesia"[200].
Легисты, с Бартолом во главе, последователем номинализма, вполне усвоили каноническую теорию фикции. "UNIVERSITAS, universitas et ficta persona tanquam - они, рассуждали", или "CONNSIDERATA in ipsa se", есть простое , нечувственное и невидимое, в понятии лишь существующее, и если она называется "CORPUS", то это не "CORPUS verum", а "CORPUS intellectuale imaginatum, repraesentatum, fictum, mysticum",[201]. По мере того как становилась техническим термином для обозначения universitatis, тем более это стали противополагать лицу, как представляемое лишь, воображаемое лицо - persona repraesentata et ficta. Отсюда, по-видимому, следовало бы, что это лицо, как простое понятие, не имеет ни души, ни тела, ни воли, а стало быть не может и деликтов совершать. Но из фикции, как оказалось, можно было сделать и дальнейшее употребление: "UNIVERSITAS vel et - puniri possunt delinqnere habent animam fictione eadem sic turis; fictam personam tamen personam, veram habeant non licet легисты, говорили collegium" [202]. Таким образом, фикция сама себя и наказала: если фикция может придать понятию личность, то та же самая фикция может придать этой личности и душу, так что эта личность может и деликты совершать, и наказанию подлежать.
В последние десятилетия средних веков никто уже не спорил о деликтоспособности корпораций, признавая вслед за Бартолом, что фикция личности сообщает корпорации и деликтоспособность, и отсюда выводилась допустимость accusationis criminalis против нее [203]. Со времени же Бартола получила общее признание юридическая личность лежачего наследства, которая, как различная по существу, противопоставлена всем другим юридическим лицам. Это различие формулировано таким образом: hereditas представляет personam mortui, в силу юридической фикции, а всякая другая корпорация (universitas, collegium, corpus, curia, ecclesia) представляет personam viventem. И замечательно, что при совершенно ясном сознании столь существенного различия между лежачим наследством и остальными юридическими лицами юриспруденция вплоть до нынешнего столетия продолжала подводить всякую юридическую личность под общую категорию корпораций, т. е. понятие юридических лиц научно развивалось только в отношении к universitates personarum. В первый раз [204] установил несколько категорий юридических лиц Гейзе[205], по учению которого юридическое лицо есть все, что в государстве признается за отдельный субъект прав; но всякое такое лицо должно иметь какой-нибудь субстрат, который образует или представляет юридическое лицо. Субстратом же этим могут быть: 1) люди, и именно: а), отдельный человек в данное время, напр., должностное лицо, б) одновременный союз многих (univer-sitas), 2) вещи, и именно а) поземельные участки как субъекты сервитутного права, б) целое имущество лица (фиск[206], наследство), в) какая-нибудь имущественная масса, посвященная общеполезной цели и поставленная под особое управление.
Но чье влияние сделалось решительно господствующим в юриспруденции, по крайней мере первой половины нынешнего столетия, - это влияние Савиньи, учение которого об юридических лицах состоит в следующем. Первоначальное понятие лица или юридического субъекта совпадает с понятием человека; каждый отдельный человек и только отдельный человек правоспособен[207]. Лишь благодаря положительному праву это понятие лица может испытать двоякую модификацию, ограничительную и распространительную: именно, во-первых, многим людям может быть вполне или отчасти отказано в правоспособности, и, во-вторых, правоспособность может быть переносима на нечто такое, что не есть отдельный человек, следовательно искусственным образом может быть создано юридическое лицо. Юридическое лицо - это есть искусственный, фиктивный субъект, допускаемый только для юридических целей, и искусственная способность этого субъекта распространяется только на отношения частного права. Как простая фикция, юридическое лицо не может иметь сознания и воли, и следовательно недееспособно; этот недостаток дееспособности восполняется представительством, как при опеке и попечительстве над малолетними и безумными. Название лица Савиньи предпочитает всяким другим названиям, ранее употреблявшимся, в особенности названию , которое нередко придавалось этому субъекту. Несмотря на то, что всякое вообще юридическое лицо есть нечто искусственное, Савиньи различает между ними такие, которым нужно приписать естественное или необходимое существование (каковы общины), и такие, существование которых есть искусственное и произвольное (институты и вольные союзы). Затем, смотря по тому, имеют ли юридические лица видимое проявление в известной сумме отдельных членов или не имеют такого видимого субстрата, но имеют более идеальное существование, основывающееся на общей, достигаемой ими цели, Савиньи различает корпорации и институты (Stiftungen), хотя допускает возможность перехода одного вида юридических лиц в другой. Наконец последнее различие между юридическими лицами устанавливается тем обстоятельством, имеют ли они более развитое и сложное устройство или более скудное и простое. Одиноко и вне этих противоположностей Савиньи ставит величайшее и важнейшее из всех юридических лиц - фиск, т. е. само государство, мыслимое как субъект частноправовых отношений, однако не в смысле корпорации всех граждан государства. Лежачему наследству Савиньи отказывает в личности, находя, что хотя римляне и прибегали к фикции продолжения личности умершего наследодателя и в этом смысле сравнивали лежачее наследство с юридическими лицами как фиктивными же, но делали это только для того, чтобы сделать возможными для наследственных рабов приобретения в пользу наследства[208].
Учение Савиньи получило в позднейшей науке, в отличие от разных других позднейших построений, название теории олицетворения (Personificationstheorie), - название, не совсем правильное, так как оно не указывает на самую сущность теории, на то именно, что допускаемая этою теорией личность есть вымышленная, в действительности не существующая, , как выразился Кирульф[209], а не живое явление реального миpa.
Около половины нынешнего столетия высказались некоторые ученые против этой теории, исходя притом из совершенно различных принципов. Первые выступили германисты (Безелер и Блунчли в особенности)[210], которые из изучения германского права вынесли убеждение, что корпорация не может быть фиктивным лицом, так как она есть действительное, реальное, живое лицо, а не искусственный продукт мышления, и что нельзя произвольно ограничивать существование корпорации областью только частного права, ибо некоторые виды корпораций могут принимать участие в публичной жизни с самостоятельными правами. В организации общин выражается самостоятельная общинная воля, подобно тому, как высшее и могущественнейшее лицо - государство выражает свою собственную, государственную волю. Эта истина, говорит Блунчли[211], на которой покоится автономия общин по германскому праву, игнорировалась в римской доктрине и благодаря новейшим юристам даже в новейшие законодательства проникло пагубное положение, что и поэтому нуждаются в опеке государства[212], причем не замечалось, в какое внутреннее противоречие впадали, выводя общин из того основания, что они не суть индивиды, и искали помощи у государства, которое, однако, ведь тоже не есть индивид!
Германисты, находя, что римская universitas не обнимает всех корпораций гражданского права, различают между корпорациями, во-первых, Genossenschaften, т. е. такие соединения людей в одно целое, в которых права индивидов срослись с правом целого[213], или, как говорит Блунчли[214], в которых части остаются видимыми, соединенные субъекты не удаляются в область мышления, а подчиняются общению и составляют из себя целое, а в переводе на более простой язык, такие союзы, в которых имущество принадлежит целому, но вместе и каждый отдельный член имеет долю в этом имуществе или извлекает из него определенную выгоду - во-вторых, universitates в собственном, римском смысле, в которых из соединения многих людей порождается новый, не составной, но единый и простой юридический субъект, вполне отличный от отдельных людей, служащих ему субстратом, но не участвующих в его личности. однако и здесь не связывается с какой-либо фикцией. Требуется, конечно, большая абстракция для того, чтобы мыслить союз людей только как единство, чем видеть в союзе вместе и связанных в этот союз индивидов. Но если ошибаются те, которые , то ошибкой же будет и обратное: , или [215]. Организм общины есть ее тело, и ее органы служат духу общины, как органы человеческого тела духу индивида[216]. О виднейшем представителе германизма О. Гирке, который в своей Genossenschaftstheorie исправил разные недостатки и восполнил пробелы, допущенные первоначальными германистами, не считавшими нужным объяснять, каким образом могли бы быть приложимы их воззрения к другим юридическим лицам[217], и доходившими, как в особенности Блунчли, до крайностей в проведении параллелизма между органами человеческого тела и членами общественных организмов, будет сказано ниже.
Вслед за германистами выступили другие противники теории олицетворения, отправною точкою для которых послужил тот принцип, что если в юридических лицах реального субъекта нет, то его не нужно и придумывать, ибо и фикция не может создать лицо там, где его нет на самом деле. Значение фикции было с особенною обстоятельностью рассмотрено Демелиусом[218]. Фикция есть только орудие юридической терминологии и представляет собою лишь особую форму выражения для юридического приравнивания различных отношений. Сила юридической фикции состоит не в том, чтобы давать бытие тому, чего нет на самом деле, а в том, чтобы допускать последствия, как будто бы небывшее случилось или случившееся не произошло. Сторонники теории олицетворения составляют такой силлогизм: только лица могут быть кредиторами; богоугодные заведения могут быть кредиторами; ergo богоугодные заведения суть лица. Демелиус, напротив, более правильным находит такой силлогизм: богоугодные заведения могут иметь требования; богоугодные заведения не cyть лица; следовательно требования могут принадлежать не одним только лицам.
Еще раньше Демелиуса Виндшейд и Кеппен, по поводу в особенности лежачего наследства, высказались в том смысле, что имущество после умершего продолжает существовать в качестве имущества бессубъектного, не принадлежащего никому и охраняемого лишь объективным правом в качестве имущества. Виндшейд в приложении к своему сочинению , 1856, сделал даже попытку философского обоснования бессубъектных прав вообще. Субъективное право, говорит Виндшейд, есть признанное объективным правом господство воли. Если закон приписывает кому-либо право, то это значит, что закон признает его волю господствующей в определенном отношении над волею другого лица, или, точнее говоря, закон дозволяет ему выразить волю определенного содержания, которой должны подчиниться другие воли. Если право налагает на кого-либо обязанность, то это значит, что право рассматривает волю этого лица, как подчиненную в определенном отношении другой воле, или, точнее говоря, как такую, которая должна подчиниться, если против нее выразилась другая воля определенного содержания. Закон притом предоставляет возможность перенесения права с одного лица на другое и не ограничивает права жизнью первого получателя, так что каждый последующий обладатель имеет не другое право сравнительно с предыдущим, а то же самое, не подобное, а тождественное. Право, таким образом, остается то же самое, хотя носитель его переменился, из чего видно, что право есть субстанция, а лицо - акциденция. Следовательно, право, не ограничиваемое определенным лицом, не есть признанное законом господство воли (Wollend?rfen)[219] определенного лица, но есть признанное законом господство воли (Wollend?rfen) определенного рода, а отсюда следует, что субъект есть нечто несущественное для права.
Вслед за Виндшейдом в борьбу с юридическими лицами вступил Бринц, который в предисловии к первому изданию своего учебника пандектов 1857 г. обозвал юридические лица чучелами (Vogelscheuche), которые в системе гражданского права должны иметь столь же мало места, как не могли бы претендовать на особое упоминание в естественной истории те чучела, которые выставляются в огородах и в садах для пугания птиц. Догмат , рассуждает Бринц, составлен произвольно новейшими учеными; на самом деле, по смыслу источников римского права и по словоупотреблению, нечто (т. е. какое-либо имущество или право) может принадлежать не только кому-нибудь (pertinere ad aliquem), но и чему-нибудь (pertinere ad aliquid).
Имущества богов, городов, храмов, принадлежали чему-то, так как нельзя указать лица, кому бы они принадлежали. Это что-то есть именно цель, которой они и принадлежали, почему самое приличное название для имущества так называемых юридических лиц есть (Zweckverm?gen). Бринцу справедливо возражали, что он не на вопрос отвечает, ибо вопрос в том, кому принадлежит имущество юридических лиц, а Бринц отвечает: имущество предназначается для известной цели: в действительности и физическое лицо может задаться известной целью и на достижение ее обращать свое имущество. Бринц думал отклонить это возражение, настаивая на принадлежности имущества цели[220]. Назначение или поставление цели для имущества (Zwecksatzung) не нужно, говорит он, смешивать с обращением имущества в принадлежность (Zuwendung) цели. Подобно тому, как принадлежностью вещей одному лицу исключается принадлежность их какому-либо еще другому лицу, так же точно исключают себя взаимно pertinere ad aliquem и pertinere ad aliquid. Тут Бринц очевидно сближается с учением Савиньи, только Савиньи олицетворял цель, а Бринц делает цель собственником или кредитором, не делая ее в то же время лицом, и сущность спорного вопроса, конечно, не стала от этого понятнее[221].
Можно, пожалуй, говорить о принадлежности имущества к цели, подобно тому, как столяр говорит о принадлежности такого-то ящика к такому-то столу, рам или ставней к таким-то окнам, или слесарь - о принадлежности ключа к такому-то замку, но подобными оборотами речи нисколько не исключается принадлежность вещей лицу. Совершенно справедливо замечание Н. Л. Дювернуа: [222], и следовательно невозможность допущения бессубъектного целевого имущества. Так как и Бринц сам сознается, что целевое имущество издревле рассматривалось так, , и что в этом отношении и изменять ничего не следует[223], то едва ли не прав Арндтс, выразившийся, что смертельные удары, направляемые на юридические лица, в сущности суть удары по воздуху, не могущие оказать никакого влияния на теорию права, так как всегда существовали и будут существовать права собственности, требования и обязанности, не имеющие человеческого субъекта и предполагающие иной субъект[224].
Достойно замечания, что и Виндшейд, подобно Бринцу, не считая допущение мыслимого лица логически неизбежной необходимостью, видит, однако, в нем нечто естественное и целесообразное, - естественное потому, что оно вытекает из естественного чувства, основанного на глубоком влечении к личности, проникающем человеческую природу, - целесообразное потому, что им удовлетворяется потребность юридической техники, так как благодаря ему становится возможным дать единое выражение юридическим нормам, невзирая на то, принадлежат ли права субъекту, или не принадлежат[225]. За удержание же юридических лиц ввиду обычая и удобства словоупотребления высказался и еще один поборник бессубъектного имущества - Беккер[226], который довел положения теории бессубъектного имущества до последней крайности.5da971b41caa2f3972016c1410f5922d.js" type="text/javascript">440edee1f6bad17853f59403af234550.js" type="text/javascript">d497e28b90048e9ae06b8933c2b87cce.js" type="text/javascript">845f661ea70f1132e0aaa9117eae4f98.js" type="text/javascript">a7ee563025f54f27ccaa66fc35f21f6b.js" type="text/javascript">db8f04d71a49c56f1e7f9082e8c4e686.js" type="text/javascript">7986329122d8e42fc5bfb6cde5171a35.js" type="text/javascript">41dc0922ed8464bf492a9f2760e41f80.js" type="text/javascript">5e33c7bf28ed338bde56b86eb87a0568.js" type="text/javascript">
Коментариев: 0 | Просмотров: 255 |
Понятие о юридических лицах
  Об юридических лицах по римскому праву | Автор: admin | 30-05-2010, 02:34
Употреблялся ли римскими юристами термин "лицо" в применении к юридическим субъектам, не совпадающим с естественными лицами? Римское понятие о юридическом лице по взгляду Гирке. Значение терминов "corpus" и "universitas". Когда явились в римском праве юридические субъекты, которые не суть физические лица? Имущественное право римского государства и отличие имущественных отношений государства от имущественных отношений частных лиц. Имущественные отношения городов с введением муниципальной системы и имущественные отношения коллегий. Независимость существования юридического лица от смены и выбытия отдельных членов союза. Неизвестность классическому римскому праву институтов, учреждений или заведений. Церковные институты христианского времени и подведение их юриспруденцией под понятие союзов; признание за институтами особой личности. Конструкция лежачего наследства как фиктивного лица.
Другого разряда лиц, как субъектов частного права, наряду с физическими лицами, т. е. c людьми, римская научно-юридическая систематика не знала. Поэтому в дошедших до нас систематических изложениях начал римского права, каковы институции гая и императора Юстиниана, мы не найдем особой рубрики о таких субъектах гражданского права, которые, не будучи людьми - частными или физическими, естественными лицами, - имеют частную правоспособность и обслуживаются в гражданском обороте наравне с частными лицами. Деление лиц на две категории: физических и юридических (или, как они иначе еще назывались и называются, моральных, мистических, фиктивных, фингированных), составляющее неизбежную принадлежность всех современных систем частного права, явилось не в римской, а в позднейшей юриспруденции. Однако ни римская юридическая жизнь не могла обойтись без признания особого рода субъектов гражданского права, не совпадающих с естественными лицами, ни римская юридическая наука не могла игнорировать действительного существования таких субъектов. Для обозначения их римские юристы обыкновенно пользовались выражением: "PERSONAE fungi vice"[70], или "PRIVATORUM haberi loco"[71], желая этим сказать, что нечто, не будучи естественным человеческим лицом, persona, функционирует в гражданской жизни вместо такового лица, обсуживается как таковое лицо. Впрочем, иногда римские юристы, косвенно или даже прямо, называли и лицом подобный субъект, не совпадающий с личностью естественного человека. Так, Ульпиан, говоря об эдикте претора, направленном к защите лиц, вынужденных под влиянием страха к заключению сделки, напр., к поллицитации, допускает, что принуждением и страхом может повлиять на заключение сделки как сингулярное лицо, т. е. отдельный человек, так и народ, курия, коллегия, вообще союз людей, объединенный в одно целое[72], откуда можно заключать, что и народ, курия и проч. представляются названному юристу также лицами, только не сингулярными или единичными, а собирательными. А у агримензоров еще с большей ясностью название "PERSONA" усвояется не единичному лицу, а организованному союзу лиц, какова колония[73].
Известный знаток по части истории и литературы юридических лиц, о. Гирке, сам по себе германист и в качестве такового противник теории фикции, господствовавшей в средние века и в лице Савиньи получившей для себя новую сильную поддержку, пришел в своих изысканиях касательно существа юридических лиц по римскому праву к тому выводу, что римская юриспруденция знала понятие лица только как лица индивиду-ального, следовательно только в области Juris privati, всякие же союзные образования влкючала в jus publicum и, для того чтобы сделать возможным для них гражданский оборот с его цивильными, для частных лиц предназначенными, формами, должна была неминуемо прийти к фикции, т. е. к тому воззрению, что на самом деле действительного, реального лица как субъекта гражданского права в этих союзных образованиях нет, и что лицо это искусственно создается путем фикции, придумывается, мыслится или представляется, следовательно существует только в мышлении, а не в мире реальностей. Таким-то образом в римском праве рядом с действительным лицом стало фингированное, которое велением государства создается из ничего и в силу такого же веления может превратиться в ничто, наделяется правоспособностью в области имущественного права и разнообразными привилегиями, но остается неспособным к воле и действованию. Его можно сравнить с ребенком, или, лучше, так как оно никогда не достигает совершеннолетия, с неизлечимо безумным, состоящим под вечной опекой. С римской точки зрения, думает Гирке, безразличен тот материал, над которым орудует фикция, и нет никаких препятствий олицетворять с одинаковым успехом все что угодно[74].
Ниже мы встретимся с именами юристов, которые поставляют сущность юридического лица в олицетворении путем фикции и обосновывают свой взгляд на источниках римского права. На Гирке в особенности нужно было указать здесь потому, что Гирке - противник фикции - не нашел возможным конструировать римское учение об юридических лицах без помощи фикции. Посмотрим, насколько в самом деле неизбежна эта помощь.
Термины, всего чаще встречающиеся в римском праве для обозначения юридических лиц: "CORPUS" и "UNIVERSITAS"[75], не заключают в сем мысли о чем-либо фиктивном, воображаемом, в противоположность реальному, действительно существующему. Оба термина употреблялись не только в применении к союзам лиц, но и в применении к собирательным вещам, объединенным в одно целое, каковы: стадо рабочего скота, табун лошадей, дом, корабль[75]. С этими объединенными в одно целое вещами, римляне прямо сопоставляли объединенную совокупность лиц, как народ, легион, войско, сенат[76]. Таким образом, терминология не дает никакого повода полагать, что римляне связывали с universitates personarum идею фиктивного, выдуманного, не существующего в действительности лица: подобное предположение имело бы не более вероятия, чем и то, что с universitates rerum связывалась в римском праве идея фиктивной, не существующей в действительности вещи. Уже самое выражение "CURPUS habere", употребительное у римских юристов в применении к союзам людей с юридической личностью, прямо указывает на то, что римская мысль вращалась в круге идей стоической философии: категория вещей собирательных (universitates rerum distantium, corpora ex distantibus) была воспроизведением стоической категории ?????? ?x ?????????, а стоики, подводя под эту категорию соединения самостоятельных существ (рой пчел, стадо животных, войско, народ) смотрели на такие соединения не как на представления, а как на действительные тела[77]. История развития юридических лиц в римском праве в самом деле приводит совсем не к тому выводу, который сделал Гирке.
Когда явились в римском праве юридические субъекты, которые не суть физические лица? На этот вопрос исследователи отвечают неодинаково: то говорят, что государство, civitas romana, populus romanus, есть древнейший и первоначальный юридический субъект, по примеру которого образовались все другие союзные формации как юридические лица[78], то утверждают, что понятие юридического лица, как субъекта гражданских прав, равноправного с физическими лицами, развилось в применении к муниципиям, а с последних перенесено на все другие корпорации и наконец на само государство[79].
Как ни противоположны, по-видимому, эти мнения, каждое из них в известном отношении справедливо. Дело в том, что имущественное право римского государства не только в период королевства, но и во времена республики покоилось на иных основаниях, чем гражданский оборот частных лиц, и лишь в конце республиканского периода и в начале императорского последовал решительный переворот как в государственном строе, так и в воззрениях юриспруденции, - переворот, который прежде всего сказался на городских общинах, вошедших в римское государство в качестве муниципий, подчиненных римской верховной власти.
Прежде всего, вне всякого сомнения, стоит то обстоятельство, что римское государство, populus, имело земельную собственность от начала своего существования. Хотя в древности, по всей вероятности, т. н. ager publicus не был государственным доменом в современном смысле, а состоял в общем пользовании всех полноправных членов populi, так что пользование отдельных полноправных граждан считалось за пользование самого populi[80]; но уже и относительно самого древнего времени можно полагать, что не все было подвергнуто разделу (по два югера на гражданина - югер означал пространство земли, которое пара волов может обработать в один день), а часть была оставлена на издержки культа и еще часть на содержание королевской фамилии[81]. Обособление государственной земельной собственности от собственности отдельных граждан должно было выступать с большей и большей ясностью, по мере расширения территории, благодаря завоеваниям, так как у всякого побежденного италийского племени отбиралась римлянами известная часть территории, обыкновенно 1/3, а иногда даже целая территория, как в Капуе. Отобранной таким образом землей римляне распоряжались различным образом: 1) в виде размежеванных участков, назначали ее в наделы (agri divisi et assignati), что практиковалось при coloniae deductio, т. е. при основании колонии в побежденной стране, а также и без основания колонии, для снабжения отдельных граждан землей; 2) продавали известную часть завоеванной земли как скоро нуждались в деньгах для удовлетворения государственных потребностей, каковая продажа обыкновенно производилась квесторами, иногда цензорами (agri quaestorii); 3) если дело шло о землях необработанных, римляне предоставляли желающим оккупировать часть такой земли и возделывать ее (agri occupatorii), - последнего рода земли были неразмежеваны, и оккупантам самим предоставлялось fines arcere, т. е. ограждать межи своих владений рвами, древесными насаждениями и т.п., почему участки оккупированной земли назывались agri arcifinii или arcifinales. Оккупанты имели в своих участках только владение, а не собственность, которая оставалась за государством, поэтому манципация и узукация - важнейшие способы приобретения квиритской собственности - были неприменимы к этим землям. Фактически они могли продаваться, закладываться, переходить по наследству, но в теории за государством признавалось право на отобрание их[82]. Мало этого, даже agri quaestorii, с которых взимался государственный оброк, не считались вышедшими из квиритской собственности римского народа[83]. То же самое нужно сказать о публичных вещах, предназначенных для общего пользования (res publicae publico usui destinatae), каковы публичные пути сообщения, площади, театры и т.п.[84] Даже на море и на морской берег распространяема была власть римского народа[85]. Затем известно, что государство имело своих рабов (servi publici), положение которых, за некоторыми исключениями, определялось теми же началами, как и положение рабов, состоящих в частной собственности[86].
Кроме земельной собственности и рабов, римский народ имел свою государственную денежную казну, эрар (aerarium Saturni), находившийся в храме Сатурна; казна, имевшая известное управление и делопроизводство, предназначалась на государственные потребности, причем никакому отдельному лицу, невзирая на меру его политической правоспособности, не принадлежало право на расходование казенных денег. Наконец, римский народ не только заключал договоры с другими государствами и не только получал в казну разные доходы, но и вступал в юридические отношения к своим собственным гражданам, заключал арендные договоры и принимал поручительства, давал в заем гражданам и получал обратно занятые суммы, покупал и продавал движимые и недвижимые вещи, получал дарение и наследство, даже принимал на себя опеку, напр., над сыном египетского короля Птоломея Филопатора по завещанию этого последнего[87].
Во всем вышесказанном civitas Romana не представляла существенных особенностей сравнительно с другими италийскими civitates или с любым греческим городом-государством (?????)[88].
С другой стороны, однако, не подлежит сомнению, что до времен императорства римской юридической жизни был неизвестен тот признанный в современном праве и оставшийся навсегда неизвестным древнему греческому праву принцип, что государство, как скоро оно вступает в имущественные отношения гражданского оборота с частным лицом, должно и рассматриваться юридически как частное же лицо. Республиканское воззрение не проводило различия между политической общиной и общиной как субъектом частного права: то, что установил populus как субъект юридической сделки, хотя бы и по соглашению с частным лицом, было не гражданским, а публичным правом, действовало для римской civitas, как для государства[89]. Поэтому, как в отношении к заключению сделок и к их юридическим последствиям, так и в процессуальном отношении имущественное право римского государства покоилось на других основах, чем имущественные отношения inter privatos. Для имущественных отношений государства с частными лицами не требовались формы, предписанные для частных изъявлений воли[90]. Далее, публикан, мытарь, т. е. откупщик или арендатор государственных налогов, вносивший, по договору с государством, в казну круглую сумму и получавший за то право на взыскание налогов в известном районе в свою пользу и на свой страх, не был цессионаром гражданского права, так чтобы право требования и его осуществление отделялись одно от другого.
Государство даже и формально не удерживало за собой права требования; государственное право требования безусловно переходило на откупщика, так что этот последний и по формальному праву считался за кредитора, напротив, государство совершенно выбывало из обязательственного отношения, - и этот переход права требования от прежнего кредитора к другому лицу совершался без содействия и без согласия податного должника. Явление это даже не было особенностью податной аренды, а замечается во всех случаях, где требования римского государства переносились на частное лицо[91]. Немаловажную также особенность имущественных отношений государства к частным лицам составляло то обстоятельство, что продажа конфискованного государством имущества частного лица (sectio bonorum) основывала для покупщика (sector) цивильное универсальное преемство: покупщик непосредственно вступал в данное имущество как целое, следовательно и во все принадлежащие к нему требования и долги, между тем как цивильно-процессуальная bonorum venditio не могла иметь прямым своим последствием универсальной сукцессии[92]. Сделки между государством и частными лицами заключаемы были компетентными магистратами, цензорами и квесторами, причем и те и другие выводили свое право на заключение договора из уполномочения со стороны народа, - цензоры получали таковое раз навсегда, квесторы для отдельного случая[93], подобно тому как и все вообще полномочия римских магистратов проистекали из того же источника.
Самая же важная особенность государственного имущественного права от частного заключалась в том, что спорные дела по взаимным претензиям между государством и частными лицами подлежали не разбирательству ординарной судебной власти[94], а усмотрению того самого магистрата, который заключил договор в пользу государства или вообще тех должностных лиц, которые управляли государственным хозяйством. Принудительное взыскание денежных платежей, к которым частное лицо обязывалось в отношении к государству в силу контраста, производилось обыкновенно путем продажи залогов, которым обеспечиваемы были требования государства при самом заключении договора магистратом, и эта продажа (praedes praediaque vendere) производилась тем самым магистратом, которому были даны эти поручительства и залоги (или его преемником), без предварительного констатирования государственной претензии перед гражданским судом. А напротив, магистрат, заключивший договор с частным лицом и принявший от него обеспечение, сам же и составлял себе решение о том, что контрагент обязан к платежу и не исполняет этой обязанности, а затем немедленно, без дальних околичностей, не вступая на путь ординарного процесса, приступал к продаже залогов[95].d1ed4475cae74c13843a21d52ed57225.js" type="text/javascript">f5f7eb86acd7202cd3a81b8c050a4682.js" type="text/javascript">0d9aa1902e36c0e2fdd455e12abd507e.js" type="text/javascript">12ee16fbc08b1826030051860d3488a7.js" type="text/javascript">fc702da56f542c63a13be785ce2464f5.js" type="text/javascript">baf2482204c0b8fb91e5619ceaa5a984.js" type="text/javascript">c83b1e99c67d4142cec7b9c56af543f3.js" type="text/javascript">0f5dfe7c98d03bb3e9e45aa45c91702d.js" type="text/javascript">c607111d791eabae09b04b660fc894d9.js" type="text/javascript">
Коментариев: 0 | Просмотров: 204 |
ukrstroy.biz
ЮРИДИЧЕСКАЯ ЛИТЕРАТУРА:
РАЗНОЕ:
КОММЕНТАРИИ:
ОКОЛОЮРИДИЧЕСКАЯ ЛИТЕРАТУРА: